Новый Мир. Часть I
Шрифт:
Йён не сразу поняв. Что тупик. А поверил вот сразу – это по нашему! Не век же, в конце-то концов-то, хромать. Позапыхался уж ведь вон давно, а отдых всё не наставал. Теперь вот. Хоть немного покоя в тиши. Он остановился незадолго до той стены и так пошёл, будто на роздыхе. Не стал оборачиваться и сразу смотреть: быть может готовился у себя внутри, а может быть просто уже насмотрелся-устал на всех них – да и то правда, ведь встречались не раз! Да чего уж там…
«Добегался?», спросил команданте внутренней его жизнеметрической психлечебницы.
«Умрёшь свободным, вместе со мной!..», напомнил боевому товарищу йён и пощупал в кармане бережно сложенный шиш.
– Stay, Hungry! – топот позади резко оборвался, и к ним при виде тупиковой стены похоже вернулось их обычное в работе чувство юмора.
Они шли теперь не быстрее йёго и скоро их путь прекратился вместе с его путь-дорогой к серой сырой стене. Йон с хитрецой заглянул на них сразу на всех с-за плеча, будто ешщё проверял – все ли здесь, все ли пришли? Порядок был, все на месте, он пошевелил в кармане настораживающимся шишом...
– Руки на голову, Hei! – они были внимательны в работе, но не проницательны в жизни: они не смогли отличить пусть и красиво сложенную, но обыкновенную в своей поражающей силе дулю от необыкновенной по осколочной силе ручной гранаты.
Он же не стал их слушаться и зачем-то разубеждать: в последний свой миг он решил твёрдо для себя, что теперь уже точно достаточно, и йён больше не слушается никого!.. Дал ещё полуоборот. К ним. Они встревожились…
– Лэсси, положи руки на голову! – резким криком надорвали они ещё раз тишину и попросили его.
Но он лишь сжал крепче взведённый свой шиш и уже не смотрел на них. Его куда больше занимало покрытое облаками, как мягким серым пушным одеялом, его вечернее небо. Подумалось, что когда облака, то всё-таки солнышку не так больно уходить спать, и (это самое главное!..) красный закат не бывает и не обжигает совсем ведь глаза…
– Лаэрт, не шути! – позади прекращалось терпение. – Я не знаю что там у тебя в кармане и на уме, но если ты не достанешь сейчас очень медленно и спокойно руку из штанов, то ты под снайперским прицелом уже и мне остаётся лишь зачитать тебе приговор! Сдохнешь, как собака ведь…
Йён обернулся полностью. Голос чем-то знакомый. Простите, это ль не вы уговаривали меня так часто и весело – жить? Похоже я согласен, я буду, но…
– Псих ненормальный, весёлая музыка, слухай тогда…
Все приговоры зачитываются одинаково медленно и скучно; и поэтому йён слухал так, в пол уха, для проформы лишь; а по всему позакутанному в ожидании небу йён всё же высматривал, и высматривал, и высматривал хоть какой самый малый пусть, но обнажённый клочок... «Виновен во многом… (слова зашелестели в сером воздухе подобно возвращающейся по гальке берега пене морской волны. Он не отвлекался от неба и поэтому очень многое пропускал, хотя хотел бы пропустить сразу всё) …В том, что удрал и в том, что убежать не сумел… …В том, что собирал по площадям и пристрастиям камни и неизвестно сейчас – то ли камень в руках у тебя, то ли злая лимонка-гранат… В том, что камни ты эти разбрасывал где попало и, возможно, сейчас думал кинуть одним из них в нас... («О чём это они? О любви? Ах, да, вот и о любви…», он засунул и вторую руку в карман, но творить из неё уже ничего им не стал) …Виновен в любви к нашим врагам, как, впрочем, и к врагам наших врагов… (Ему вдруг показалось – вот-вот! Небо в одном месте было как будто чуть светлей и надолго заворожило его самой возможностью нечаянного обнажения. Когда он очнулся они несли какой-то вздор!..) …Зевс настаивает на том, что огня у него ты не брал и обошёлся собственными ресурсами. Ты же сам – ему в пику лишь! – категорически и не раз заявлял о том, что украл огонь не только у Зевса, но и у всех, у кого только можно было украсть. Это или обман или нехорошо… («Ага, у них тут украдёшь! Сами чего хочешь сопрут!..», он подмигнул одним глазом зачитывающему приговор, которого со дня знакомства дразнил «главврачом», а другим глазом с лёгкой укоризной прищурился на предательское не желающее раздеваться небо, а потом улыбнулся уже для себя: «А у меня кажется всё-таки получилось…») …Ты обвиняешься в тотальном непонимании даже простейших основ мироустройства. Реки пролитых о тебя наших крови и любви натолкнулись лишь на полнейшее невосприятие и внутреннее отторжение. Ты не понял. И в ответ попытался применить своё собственное оружие массового поражения, которое ты то ли из присущей тебе злой иронии, то ли из других каких побуждений, но наименовал ничем иным, как Любовью. Количество жертв этого жестокого психотронного воздействия на данный момент просто уже не поддаётся учёту… (Да с любовью он на самом деле погорячился, но он же всегда это и прекрасно понимал, и столь извинительно обещал больше не быть при каждом удобном случае!) …Ты смеялся. Ты смеялся всегда. Над нами и над нашими безуспешными попытками предпринять что-то по выявлению если не твоего местонахождения, то хоть самого факта существования. Ты смеялся над нашими телами и над нашими душами, над нашим разумом и над нашим безумием. Более того, ты заражал своим вирусоподобным смехом всех своих скоропалительных приспешников и на данный момент этот вирус представляет ещё одну действительную опасность для безмятежного образа жизни нашего мира… («Я больше не буду!», вздохнул он, обращаясь к смеющемуся над ним небу, и чуть заметно улыбнулся…) …Экспрессивная часть приговора. Как же ты здесь всех нас достал!!! Белых и чёрных, женщин и мужчин, правых и левых, теистов и атеистов, нацистов и коммунистов, сионистов и антисемисиистов…; дальше сам продолжишь уже по желанию, потому как ведь знаешь – караул о тебя тут устал! Лицемерная помощь слабейшему, который при твоём прямом участии тут же превращался в сильнейшего и превращал честный бой в жалкое подобие фарса странствующих комедиантов. Негры не любят тебя за политкорректность, из-за которой над ними издевается половина просвещённого мира. Левые не могут простить тебе слишком уж мягкой поступи в пылающее светлое будущее, которую они принимают чуть ли не за оплот оппортунизма и угасания. А женщины… Женщины просто ненавидят тебя за то, что тебя с ними нет! Экспрессивная часть приговора окончена… («Как бренно и коротко у вас всё самое интересное! Ну да ладно, всё равно с вашей экспрессии уснуть можно. Да и понаворотили от радости своей детской, как кучку крепку. Прямо будто не психа обычного тут расстреливают, а какого-то вседержителя! Ой, дурашки…».)
– …Неофициальная часть приговора…
«Слава богу, похоже скоро уже!»
– …Тут я приказ сейчас отдам… И тебя расстреляют, конечно, потому что ты, я ведь знаю тебя, ни за что не вытащишь из кармана твоё очередное глупое изобретение для нас…
Когда он решил окончательно, что небо его провело, облака чуть разошлись, приоткрывая заветное, и он до того обрадовался, что облака тут же сердито схлопнулись и на него выпал короткий дождь. Глаза его засияли.
– …И для всех ты умрёшь, невежливо позабыв даже махнуть на прощанье или сказать что-нибудь. Но не для меня, я ведь знаю тебя…
«Здорово! Оно сегодня кажется немного не выспалось и до обворожительного капризно!..»
– …Для меня ты не сможешь умереть и поэтому приходи. Приходи обязательно. Ко мне. У меня заварка будет из того волшебного набора трав, который умеет составлять только моя нежная Пегги. Тебе ведь всегда нравилась Пегги, признайся? Ну а то, что тебе нравился чай из её рук и признаваться не надо, я ведь и сам достаточно знаю уже о тебе. Приходи. Обязательно…
«Ну вот ещё! Это кому вы там, друг мой? Мне? Во-первых, нет времени, а во-вторых, как вы себе это представляете? Я похож на зачаровашку-зомби, чтобы расхаживать после смерти? Честное слово, сами все психи какие-то! Хотя, конечно, Пегги…»
– …Я буду очень ждать. Посидим, поговорим, у меня ещё так много осталось не сказанного тебе… И приготовься, пожалуйста, я не в силах больше испытывать собственное терпение о твои сверкающие глаза. Будь же добр ко мне, по крайней мере один раз в жизни – отвернись к стене! Приговор оглашён полностью. Обжалованию подлежит по исполнении...
«Родные мои, товсь уже, please!»
Йён внезапно очень сильно заинтересовался стеной – как она там? Рассеяно обернулся и посмотрел.
Стена как стена. Бы плечами пожать. Серая в тон облакам и никому здесь ненужная. Даже ему. Непорядок – он строго коснулся челом её и осторожно вынул свободную руку. Незаметно коснулся, погладил… стали отчётливо видны трещины паутиною оплетающие весь сырой штукатур. Морщины? – йён на секунду задумался. Нет, скорей капилляры живые, в особенности когда по ним струится дождевая вода…
Позади задрожало эхо: «Огонь!»
Он рефлекторно дёрнулся, чтобы обернуться на одно из очень близких внутренне ему имён, но понял, что на этот раз обращение не к нему и ещё один раз внимательно посмотрел в расстилающуюся перед его взором серо-серую даль. Стена молчала, трещинки оживали весёлыми капиллярами. Дождь? Да, наверное. Им и не снилось, поди, крохотным, что когда-нибудь по ним побежит ещё и самая настоящая, самая пригожая для жизни пламенно-яркая кровь. Уже совсем скоро, подумал он, чувствуя, как закололо сердце под левой лопаткой, крошки-трещинки заметались ещё веселей и превратились в отчаянно посверкивающие молнии. Стена стала подаваться, наконец, осторожно распахивая свою глубину в молниеносные створы прохода.
«Вильгельм Тель, братко, завидуй уж! Сам стрелок ворошиловский, но чтоб так – все в одну…», редко понимал и часто беспокоился о том, сердце его находится где, теперь же точно знал и насовсем уже понял йён…
– Вход! – скомандовал Онейрохирург и первым шагнул к столу с начинающим чуть подрагивать смуглым телом.
Фиолетовое облако уже полностью рассеялось, и онейронавта теперь экстренно прогревали обволакивающие лучи света восстановительной нежности.
– Эстетика Сопряжения на рядовом критическом пороге! – доложил Онейропсихолог. – Возможно, получится…
– Правда? – младший Иммунобиолог вновь допустила нарушение служебной регламентации.
– Правда!.. – Онейрохирург вницал основной ток-импульс солнечного сплетения пациента через раскрытые ладони; он никогда не ставил прогноз-диагнозов, в своей деятельности он лишь констатировал факты...
Глава I. «КапеllaN. Реадаптация».
Свет. Он не представлял себе возможности такого количества света вокруг. Солнце окружало его, а он был внутри этого солнца.