Чтение онлайн

Вероятно, следует вспомнить и то, что Гаити когда-то было одной из самых изобильных колоний мира и источником изрядной доли богатства Франции, стоящим в одном ряду с Бенгалией (ныне Бангладеш); подобные наблюдения могли бы навести нас на кое-какие мысли, будь мы достаточно свободными от плена «сознательного игнорирования». Весьма показательным, однако, является уже то обстоятельство, что Гаити считается хорошим примером, призванным демонстрировать искреннюю озабоченность Вашингтона ситуацией с правами человека, а в данном случае — достоинства его «гуманитарной интервенции».

Кроме того, Гаити позволяет нам глубже понять функциональное назначение статьи 14 Всеобщей Декларации прав человека, которая гарантирует политическим беженцам право убежища. Двадцать лет назад администрация Картера предприняла насильственное возвращение на милость диктатора Дювалье бежавших по морю в лодках людей. Это нарушение 14 статьи было формально ратифицировано договором между Рейганом и Дювалье. Во время короткого и ненавистного обеим сторонам демократического промежутка, когда создалась видимость прекращения террора и поток беженцев уменьшился до размеров тонкой струйки, воцарилась совершенно противоположная политика, и статья 14 снова оказалась в почете. Но как только в результате военного переворота террор возобновился, Вашингтон вернулся к своим «заслуживающим порицания, противозаконным и безответственным мерам в отношении беженцев» (Америкас Уотч). Эти меры решительно осудил кандидат в президенты Билл Клинтон, чьим первым действием на посту главы государства явилось их дальнейшее ужесточение. Верховный Суд утвердил решение о насильственном возврате гаитянских беженцев, очевидно, опираясь в своем толковании международного закона о беженцах на аргументы Швейцарии в пользу барьеров для еврейских эмигрантов, пытавшихся спастись от Холокоста. Так в 1998 году прокомментировал ситуацию главный редактор «Американ Джорнал оф Интернэйшнл Ло», делясь своим наблюдением о «тревожно обострившемся» в последние десять лет упорстве Вашингтона в несоблюдении своих договорных обязательств, — даже более опасном, чем радикализм Рейгана, ставший своего рода новым шагом как в этом, так и в других аспектах71.

Короче говоря, «достойные всяческих похвал примеры» на поверку оказываются не самой мощной поддержкой для образа «нового гуманизма», хотя они проливают свет на ценности, которыми он руководствуется.

Теперь давайте обратимся к третьему варианту политики на случай гуманитарных кризисов: попытке смягчить катастрофу. Она может принимать форму мирных средств (дипломатии, конструктивной помощи) или включать в себя применение силы, то есть то, что называется «гуманитарной интервенцией».

Найти примеры, иллюстрирующие гуманитарную интервенцию, всегда очень просто, по крайней мере, если верить официальной риторике. В ее царстве почти универсальной истиной является положение о том, что применение силы диктуется гуманитарными намерениями. Однако мир за ее пределами выглядит немного иначе.

Здесь проблемы естественным образом возникли вместе с началом натовских бомбардировок. Существует режим, определенный международным законом и мировым порядком, созданный в основном Соединенными Штатами и обязательный для всех государств. Его основы были отражены в Хартии Объединенных Наций, затем в последующих резолюциях Генеральной Ассамблеи и решениях Международного Суда. Вкратце речь идет о запрете на угрозу силового вмешательства или его применение, кроме тех случаев, когда таковые недвусмысленно одобрены Советом Безопасности, предварительно установившим, что мирные средства исчерпали себя, или когда они предпринимаются в порядке самозащиты от «вооруженного нападения» (в узком смысле слова) и продолжаются до соответствующих действий Совета Безопасности (статья 51).

Конечно, здесь все далеко не просто. Так, взять хотя бы неувязку, если не прямое противоречие, между правилами мирового порядка, заложенными в Хартии, и правами, выраженными во Всеобщей Декларации — втором столпе мирового порядка, установленном по инициативе США после Второй мировой войны. Хартия запрещает применение силы, которое нарушает суверенитет государства; Всеобщая Декларация гарантирует права человеку в репрессивных государствах, хотя ни в Декларации, ни в резолюциях, привязывающих ее к реальности, не определен механизм принудительного воздействия на нарушителей прав. Проблема гуманитарного вмешательства связана именно с этой неувязкой. А не что иное, как право на гуманитарную интервенцию и было истребовано США и НАТО в отношении Косова при общей поддержке прессы и самых обширных комментариях разных экспертов.

Этот вопрос сразу же был поставлен в статье «Нью-Йорк Таймс», озаглавленной «Ученые-правоведы в данном случае одобряют применение силы»72. В качестве примера приводилось мнение Ал-лена Герсона, бывшего юрисконсульта американской миссии в ООН. Цитировались и слова еще двух ученых-юристов. Один из них, Тед Галлен Карпентер, «насмехался над аргументами администрации» и отказывал ей в заявленном праве на вмешательство. Другой, Джек Голдсмит, специалист по международному праву в Чикагской школе права, говорит, что у критиков натовских бомбардировок «есть весьма веские аргументы», но «многие полагают, будто [исключения, допускающие гуманитарную интервенцию] все-таки существуют, и они определяются практикой и обычаями». Вот это обобщенное доказательство и лежит в основе того положительного вывода юристов, который отражен в заголовке материала. Больше вопрос об основаниях авторами практически не освещается, поскольку суждение, вынесенное в заголовок, таким образом считается доказанным.

Наблюдение Голдсмита весьма резонно, по крайней мере, мы можем согласиться с тем, что данные факты действительно говорят о «практике и обычае». При этом нам не стоит забывать еще одну прописную истину: право на гуманитарную интервенцию, если таковое существует, должно основываться на добросовестности тех, кто ее совершает, и свидетельствовать должна не риторика, а собственная история вторгающейся стороны. Это действительно прописная истина, по крайней мере, если судить по другим примерам. Взять, скажем, Иран, предлагавший вмешаться в ситуацию Боснии и предотвратить кровопролития в тот период, когда Запад был еще не готов сделать это. Его предложения были отвергнуты как несерьезные (точнее сказать, всецело проигнорированы), и это несмотря на то, что они действительно могли спасти мусульман от резни в Сребренице и других местах. Причиной такого ответа явилось если не нарушение Ираном субординации, то неверие в добросовестность иранцев, имеющее под собой законные основания: так, помимо вины в разных преступных акциях, Иран является одним из двух государств, отказавшихся выполнять решение Международного Суда. В связи с этим у мыслящего человека возникает ряд законных вопросов: а что, разве иранская история интервенций и террора хуже, чем таковая у Соединенных Штатов Америки — второй из двух стран, отказавшейся исполнять решение Международного Суда, и также виновной в разных других преступлениях?73 И еще вопрос: во что, например, следует оценивать добросовестность единственной страны, не согласной с резолюцией Совета Безопасности, которая призывает все государства к соблюдению международных законов? И насколько безупречна ее собственная история? Не получив ответа на эти первостепенные вопросы, честный человек поневоле устранится от обсуждения проблем гуманитарной интервенции, поскольку оно будет целиком подчинено известной доктрине.

Было бы весьма полезно заняться исследованием того, а много ли авторов публикаций на эту тему — в прессе и прочих изданиях — отваживается на столь элементарные соображения.

Самое обширное из последних академических исследований «гуманитарной интервенции» было предпринято Шоном Мёрфи, профессором права из Университета Джорджа Вашингтона и бывшим советником по правовым вопросам американского посольства в Гааге. Оно охватывает два периода истории: после подписания в 1928 году пакта Келлога-Бриана об отказе от войны как орудия национальной политики и после принятия Хартии ООН, которая закрепляла и ясно формулировала его условия. На первой из этих стадий, пишет Мёрфи, самыми яркими примерами «гуманитарной интервенции» явились нападение Японии на Маньчжурию, вторжение Муссолини в Эфиопию и оккупация Гитлером части Чехословакии; все они сопровождались возвышенной гуманитарной риторикой и оправданиями, в основе которых лежали реальные факты. Япония собиралась создать в Маньчжурии «рай на земле», защищая ее жителей от «китайских бандитов» при поддержке ведущего китайского националиста, личность которого заслуживала куда больше доверия, чем любая из тех фигур, на которые могли уповать США, атакуя Южный Вьетнам. Муссолини, неся очередному народу цивилизующую миссию Запада, якобы избавлял от рабства тысячи людей. Гитлер объявил о намерениях Германии положить конец этническим трениям и насилию и способствовать «сохранению национальной индивидуальности немецкого и чешского народов» посредством операции, в основе которой лежит «искреннее желание служить реальным интересам народов, населяющих данную область», отвечающее их собственной воле. Словно узаконивая его намерения, словацкий президент попросил Гитлера объявить Словакию своим протекторатом74.

Другим полезным интеллектуальным упражнением явилось бы сравнение этих лживых оправданий с мотивами тех интервенций, которые совершаются в эпоху после принятия Хартии ООН — в том числе интервенций «гуманитарных».

Вероятно, в данную эпоху прежде всего должен приковывать к себе внимание такой яркий пример третьего выбора, как вьетнамское вторжение в Камбоджу, предпринятое в декабре 1978 года с целью остановить полпотовский террор, который вскоре возобновился и достиг своего пика. Вьетнам предварительно испросил для себя права на самооборону от вооруженного нападения, причем это был один из немногих примеров за всю эпоху после принятия Хартии, когда основания для такой просьбы были достаточно весомыми: режим красных кхмеров (так называемой Демократической Кампучии, ДК) вел кровопролитные атаки в приграничных районах Вьетнама. Весьма поучительна реакция Америки на эту просьбу. Пресса осудила азиатских «пруссаков» за неслыханное нарушение международных законов. Они были жестоко наказаны за свое преступление, состоявшее в прекращении зверств Пол Пота, — сначала вторжением китайцев, которых поддерживали Соединенные Штаты, затем навязанными США крайне суровыми санкциями. Вашингтон признал правительство ДК в изгнании законной властью в Камбодже: Госдепартамент объяснил это его «преемственностью» с режимом Пол Пота. Не мудрствуя лукаво, Вашингтон продолжал оказывать поддержку красным кхмерам в их непрекращающихся атаках в Камбодже.

Данный пример еще более красноречиво говорит о «практике и обычае», лежащих в основе столь актуальных «формирующихся правовых норм гуманитарной интервенции».

Другой иллюстрацией третьего выбора является индийское вторжение в Восточный Пакистан, произошедшее в 1971 году. Оно положило конец жестокому кровопролитию и гигантскому потоку беженцев (по оценкам того времени, составившему более десяти миллионов человек). США осудили Индию за агрессию, пригрозив ей войной. Киссинджер пришел в крайнюю ярость от действий Индии, видимо, главным образом потому, что это совпало с его тщательно подготовленной тайной поездкой в Китай через Пакистан, в ходе которой можно было бы сделать отличные снимки, рассчитанные на публику75. Вероятно, это один из тех эпизодов, которые имел в виду историк Джон Льюис Гэддис в своем восторженном отзыве на последний том мемуаров Киссинджера, где он указывает, что бывший госсекретарь «признает здесь более явно, чем прежде, что на его личность повлияли воспитание, полученное в условиях нацистской Германии, и пример его родителей, вследствие чего он не мог совершать поступки, выходящие за нравственные границы»76. Что ж, логика железная, — как и примеры из биографии, слишком хорошо известные, чтобы перечислять их.

Снова те же уроки.

Летопись «гуманитарных интервенций» начинается, конечно, не с пакта Келлога-Бриана, принятого в 1928 году. У них вообще примечательная родословная. Как уже отмечалось, гуманитарная интервенция, по-видимому, является почти всеобщим признаком агрессии и насилия. Конечно, есть и исключения, когда о гуманитарных намерениях вообще речь не идет. Наиболее известные из таких исключений восходят к истокам нашей морально-этической традиции, в свою очередь, вытекающей из божественных наставлений, которые повелевают увековечивать запечатленный в Библии геноцид и истово реализуются представителями избранного народа и их ретивыми преемниками, — это, например, франкские рыцари, которые тысячу лет назад опустошили Левант, следуя все тому же божественному велению, и «дети Израиля», повиновавшиеся воле Господа в «новом мире», а также бесчисленное количество других эпизодов «священной войны».