Ноябрьский триллер
Шрифт:
С Марко она столкнулась на парадной лестнице. Он вызывал у Лины кое-какие подозрения, пока не доказанные, но ей уже дважды приходилось возить служанок в город на аборты. Допросы с пристрастием результата не дали: девушки ревели и утверждали, что виной всему ребята из дальней деревни Белавино, куда они иногда ходят на танцы. Отступившись от упрямых девчат, Лина, однако, не отказалась от своих подозрений, и ушлый Марко не нравился ей все больше и больше. Итальянец отвечал ей примерно тем же. Синьору Массимо он внимал с подобострастием, на Лину же смотрел с легким презрением.
«Скользкий, как угорь», — думала она, с неприязнью глядя на наглую лоснящуюся физиономию «ключника».
— Марко, вызови Андрея, к пяти он должен быть в Шереметьево-2, встретить синьора Паоло и синьору Луизу. Бегом, слышишь, Марко! — крикнула Лина вслед неторопливо удаляющемуся слуге. — И вели Наде почистить ковры в холле, они грязные.
Оставшись одна, Лина огляделась. Дом парадно сиял. «Хорошо. Все будет хорошо! Все будет хорошо, я это знаю!» — замурлыкала было она, но, вспомнив перекошенную физиономию Массимо, осеклась. «Он устал, и в этом все дело. Еще выборы эти. Они с компаньоном спонсировали какую-то партию, которую, как он потом сказал, «прокатили».
«Порко Мадонна! Мерзавцы! — орал тогда Массимо. Он, образец выдержки и безукоризненного воспитания, топал ногами, брызгал слюной и вопил на весь дом. — Деньги взяли, а сами в заду пятками!»
«В зад пятками», — машинально поправила оторопевшая Лина. Сжавшись в комочек, она притулилась на краешке кресла и испуганно глядела на мужа широко раскрытыми глазами. До этого дня она и не предполагала, что Массимо, ее Массимо, может быть таким... необузданным итальянцем!
«Прочь! Ты здесь только не хватает!» — рявкнул он, свирепо вращая глазами. В гневе Массимо нещадно коверкал русскую речь и путал русские слова с итальянскими.
Лина тогда в мгновение ока растворилась в недрах дома. Ее способность безропотно реагировать на его настроения, проще говоря, ее покорность, и являлась главным достоинством в глазах Массимо Фандотти. Он обращался с ней, будто с домашним животным: взбрело в голову приласкать — приласкал, надоело — в шею!
Встряхнувшись, Лина затрусила вверх по лестнице, вспомнив, что не проверила готовность спален к приему первых гостей. И каких гостей! Родителей Массимо она боялась едва ли не больше его самого, особенно синьору Луизу. Лина быстро догадалась, что свекровь сразу заочно ее невзлюбила и, кажется, не собиралась менять своего мнения.
Входная дверь распахнулась, и на пороге появились сестра Массимо, Джина, с мужем Альберто. Тот работал в итальянском посольстве в Москве, Джина, естественно, «сидела дома», исполняя роль образцовой жены дипломата. Это ей, хвала господу, было несложно, благодаря полученному образованию и воспитанию. Конечно, Джина немного скучала и в глубине души свято верила в то, что обязанности пресс-атташе посольства Италии она исполняла бы куда лучше мужа, флегматичного (вот нонсенс-то — «флегматичный итальянец», и тем не менее это было именно так) и занудного Альберто Бардини.
Их дорогие меховые пальто, облепленные мокрым снегом, выглядели плачевно. Переступив порог, супруги Бардини, люди чрезвычайно бережливые и аккуратные, принялись усердно топать ногами и забавно подпрыгивать, пытаясь стряхнуть налипший снег.
— Джина, Альберто! — с явно преувеличенной, чтобы оказаться настоящей, радостью ахнула Лина и бросилась навстречу гостям.
— Бон джорно, синьора Лина, — сухо поздоровался со свояченицей Альберто Бардини, вертясь на одном месте и ища глазами прислугу. Самостоятельно раздеваться он не привык.
— Бон джорно, аморе мио. — Джина клюнула невестку в щеку и тотчас отвернулась, бросив шубу на руки подоспевшей прислуге.
В душе она презирала невестку еще больше, чем синьора Луиза. Плебейство этой «русской штучки» (так они с мужем между собой называли Лину) раздражало неимоверно, ее благоглупость — вдвойне, а упорство Массимо в нежелании разводиться с нею попросту бесило Джину! С превеликим удовольствием они с Альберто отделались бы официальным визитом в ресторан вместе с другими высокопоставленными гостями, но — увы и ах! Вечерним рейсом из Милана прилетали родители Джины и Массимо, встретить их надлежало, как положено, в доме именинника и провести с ними денек-другой.
Джина со вздохом повернулась к невестке и с трудом выговорила:
— Гдье я идти, Лина?
По-русски говорила она плохо, с сильным акцентом и безжалостно коверкая слова. Тратить время на изучение языка Джина не желала, поскольку прекрасно обходилась обществом двух-трех посольских матрон. Покидая пределы посольства, общалась посредством английского, коим владела в совершенстве. В доме же Фандотти она постоянно испытывала затруднения. Здесь всегда было много русских, не говоривших ни по-английски, ни по-итальянски. Посему Джина приготовилась скучать. Вся надежда на приезд матери, с ней будет повеселее.
Хотя Джина и не любила свою мать — та была женщиной властной, сварливой, неуживчивой и всю жизнь занималась тем, что сетовала на судьбу, считая себя несправедливо обделенной. Она изображала из себя мученицу, увенчанную терновым венцом. Она не несла, нет, она из последних сил тащила свой крест по жизни. Синьора Луиза постоянно жаловалась на все на свете по поводу и без повода, притягивая бродившие неподалеку неудачи и несчастья. Массимо, младший ребенок, всегда ходил у нее в любимчиках. С момента его появления в доме Джина почувствовала себя никому не нужной, все вертелось вокруг хорошенького пупса по имени Массимо. Со временем она нашла выход из положения в особенно горькие моменты — Джина воображала себя Золушкой, и ей становилось легче.
В конце концов, синьора Луиза Фандотти получила то, на что напрашивалась, — вереницу неприятных событий и сердечный приступ в придачу.
«Кликала, кликала, старая карга, вот Массимо и получил женушку ее молитвами. Скоро, вероятно, моя очередь платить по счетам», — зло подумала Джина и поежилась.
— А где же Софи? Вы что, ее с собой не взяли? — бестолково суетилась вокруг прибывших Лина.
— Софи? Где она, Джина? — спохватился Альберто. — Опять на улице пса кормит, наверное. Твое воспитание! Ей и в голову не приходит, что кругом полно инфекции.
— Санта Мадонна, она же вся в тебя, дорогой, и никакому воспитанию просто не поддается. Скажи прислуге, чтобы ее позвали, — парировала Джина, прихорашиваясь перед громадными зеркалами.
Разговор велся по-итальянски, так что ни прислуга, ни Лина перебранки не поняли. В противном случае, супруги Бардини никогда бы не позволили себе пикировку на людях. Они были слишком хорошо воспитаны.
В холл ворвалась румяная смуглая девушка-подросток, лет пятнадцати, в белоснежной шубке из полярной лисы. Снегу на девочке было столько, что она, скорее, смахивала на Снегурочку, чем на итальянскую аристократку. Глаза, крупные, черные и блестящие, ни дать ни взять — маслины. Софи весело хохотала, сбивая снег с шубки. Свежая, юная, яркая, она выглядела прелестно. Отец с матерью, открывшие было рот для нареканий, залюбовались дочерью и промолчали. Софи тем временем разделась и осталась в шерстяном платье василькового цвета, туго обтягивающем хорошо развитую грудь. Она тряхнула волосами, и небрежно собранный на затылке узел рассыпался по плечам блестящей черной волной.