Чтение онлайн

В столице ещё ловили и пытали гонцов «Самозванца», доставлявших его подмётные грамоты. Но когда Плещеев и Пушкин убедили народ, собравшийся на Красной площади, что царевич законный, а Василий Шуйский, некогда расследовавший дело в Угличе, клятвенно заверил всех, что отрок Димитрий был спасён от руки убийц, что вместо него похоронен некий «попов сын», тогда толпа хлынула в Кремль.

Верного Годунову патриарха Иова вывели из храма прямо во время службы, разоблачили и простым монахом отправили в Старицкий монастырь. Семёна Годунова (двоюродного брата Бориса) задушили в Переяславле; родню покойного Царя разослали по разным местам заточения и, конечно же, покончили с наследником.

В апреле, едва умер Царь Борис, бояре успели присягнуть его сыну Феодору II. С приближением войск «Самозванца» эту «оплошность» требовалось исправить. Князья Галицын, Масальский с Молчановым и Шелефединовым и с тремя стрельцами ворвались в старый дом Годуновых, где убили и юного Царя Феодора, и его мать Марию. Сестру же, Ксению Годунову, оставили в живых.

Двадцатого июня 1605 года «Названный Дмитрий» торжественно вступил в Москву. Звонили во все колокола, народ толпами падал на колени и возглашал: «Дай Бог тебе, Государь, здоровья: наше солнышко праведное!» Триумфатор отвечал: «Встаньте и молитесь за меня Богу».

Среди прибывших изъявить победителю свою преданность были его соратники, донские атаманы Иван Корела, Смага Чесменский и другие.

Новый Царь допустил их к руке первыми, раньше бояр. Он хотел показать, что помнит всех, кто кровью своей послужил ему в трудный час борьбы за престол, но недооценил при этом злопамятство московской знати. Князья, ещё думавшие сделать его послушным «боярским царём», угадали в нём личность своевольную, независимую, и усомнились в правильности своего выбора. Второго Грозного иметь они не желали. Потому ещё до приезда бывшей Царицы Марии Нагой - инокини Марфы, которая 18 июля перед коронованием признала в «Названном Дмитрии» своего сына, Шуйские уже затеяли интригу.

Нанятые князем Василием Ивановичем люди принялись говорить на торжищах, что Царь не истинный, а самозванец, и что скоро он всех продаст иезуитам и ляхам. Дело быстро раскрылось, виновных арестовали, в том числе и самих зачинщиков, Шуйских. Однако Дмитрия I не устрашила сия крамола. Он был уверен в себе, в своей законности и в признательности народа. А.С.Суворин сравнивал его с полководцем, «который завоёвывает страну, свергает правителей и становится сам правителем, по праву завоевания. Но он обращается со страной, как [с] родной, в судьбах которой он заинтересован, и думает в ней утвердиться». Дело о князьях Шуйских, пишет В.О.Ключевский, «он отдал на суд всей Земли и для того созвал Земский Собор... с выборными от всех чинов и сословий. Смертный приговор, произведённый этим Собором, Лжедмитрий заменил ссылкой, но скоро вернул ссыльных и возвратил им боярство. Царь, сознававший себя обманщиком, укравшим власть, едва ли поступил бы так рискованно и доверчиво». Годунов бы в подобном случае в живых никого не оставил. Да и сам Василий Шуйский менее чем через год расправился с великодушным «Самозванцем» без всякого снисхождения и, главное, без суда.

Дмитрий I, по мнению А.С.Суворина, обладал множеством веских доказательств своих законных наследственных прав и не сомневался в них. Шуйский не имел возможности уличить его в самозванстве на суде, тем паче, доказать его тождество с Гришкой Отрепьевым. Н.И.Костомаров считал, что если бы «Лжедмитрий» был расстригой, то не рискнул бы суд над Шуйским произвести на Соборе перед выборными от всех сословий. Очевидно, он «был твёрдо уверен, что невозможно доказать, что он Гришка».

Так кем же он был? Отбросим бредовую мысль о польском происхождении и иезуитском воспитании «Самозванца» (графологический и лингвистический анализ его писем подтверждают, что он являлся Великороссом, уроженцем Владимирской или Московской областей). Тогда кроме двух взаимоисключающих версий - о подлинности царевича либо о тождестве «Самозванца» с Отрепьевым - остаётся лишь полная неизвестность. А.С.Суворин говорит: «Будь он самозванцем, то не отправил бы Гр.Отрепьева в Ярославль, где тот, пьянствуя, мог бы болтать и смущать горожан - новый царь, очевидно, не опасался, что Гришка выдаст его "тайну"». Ведь как только Дмитрий I воцарился, он «предъявил» Отрепьева всей Москве, но потом был вынужден сослать его в Ярославль за безобразное поведение. И Жак Маржерет, современник тех событий, вспоминал, как, живя в Ярославле, Гришка и после убийства Царя ручался его доверенному лицу, что «Сказанный Дмитрий был истинным сыном императора [Царя] Иоанна Васильевича и что он выводил его из России». О самом же расстриге Маржерет сообщил, что «спустя некоторое время Василий Шуйский, избранный императором [Царём], прислал за ним [Отрепьевым], но я не знаю, что с ним сталось». Можно догадаться. Такой свидетель Шуйскому был опасен. Да и «кто нас уверит, - писал А.С.Суворин, - что не были истреблены с умыслом все документы... Царь Шуйский неужели был так прост, что отом не постарался...?» А потом уже Н.М.Карамзин возвёл на «Самозванца» беспросветный мрак всяческой хулы.

Знаменитый С.М.Соловьёв говорит: «Чтоб сознательно принять на себя роль самозванца, сделать из своего существа воплощённую ложь, надобно быть чудовищем разврата, что и доказывают нам характеры последующих самозванцев». Соловьёв не считал Дмитрия I подлинным сыном Иоанна Грозного. Однако в «Лжедмитрии, - писал он, - нельзя не видеть человека с блестящими способностями, пылкого, впечатлительного, легко увлекающегося, но чудовищем разврата его назвать нельзя. В поведении его нельзя не заметить убеждения в законности прав своих... Могущественные люди, его подставившие, разумеется, были так осторожны, что не действовали непосредственно». Итог же подводит В.О.Ключевский: «В гнезде наиболее гонимого Борисом боярства с Романовыми во главе, по всей вероятности, и была высижена мысль о самозванце. Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечён в польской печке, а заквашен в Москве... Его личность доселе остаётся загадочной, несмотря на все усилия учёных разгадать её».

И всё-таки Дмитрий I оказался Лжедмитрием, кем бы он ни был от рождения. При всех его лучших качествах - быстрой сообразительности, красноречии, смелости, великодушии, украшающих воина и полководца, Государем всея Руси он не сумел и, видимо, не мог уже стать. Его заносчивость и легкомыслие молодости не сдерживались ни осторожным опытом придворной жизни, который московские царевичи приобретали с раннего детства, ни строгостью воспитания в Православном благочестии. Погоня за внешним блеском, за польской модой, расточительность на шляхетский манер, а также многие привычки и обычаи, привезённые из-за границы, ставили его в изолированное положение среди Русскиз. Лжедмитрий не был ревнителем Православной веры, если вообще не сделался тайным еретиком под влиянием иезуитов. Их советники не отходили от Царя и выполняли функции его секретарей, отодвигая русских приказных.

Попытка Царя Дмитрия отнять монастырское имущество, чтобы вооружить войско для войны с турками (что само по себе являлось авантюрой), привела к ухудшению его отношений с Церковью. Бесцеремонно взяв себе в наложницы сироту Ксению Годунову, он показал себя нечестивым любодейцем. А потом, перед свадьбою с католичкой Мариной Мнишек, велел постричь несчастную Ксению в монахини и сослать на Белозеро. Творил он и другие нечестия. Не считая таких «мелочей», как употребление телятины за трапезой (что на Руси считалось большим грехом), новый Царь, пожив в Польше, полюбил балы и танцы под западный оркестр. Это шокировало московитян. Страсть Лжедмитрия к покупкам, расходы на увеселения были огромными. Во время грандиозных охот он загонял в своё удовольствие по несколько лучших лошадей, менял роскошные одежды по два-три раза в день и всё время красовался, очевидно, готовясь блеснуть перед польскими дамами на предстоящей своей свадьбе с Мариною. Жизнь на чужбине всего за несколько лет нанесла русскому юноше такой нравственный урон, что он и придворных своих начал палкою приучать к европейским манерам, к соответствующей развязности и лицемерию.

В то же время он по-рыцарски был учтив, отходчив и милостив, даже более того, излишне доверчив. С боярами в думе Дмитрий I общался уважительно. Присутствовал в совете почти ежедневно и поражал всех мудростью и быстротой, с которой решал самые сложные вопросы. После обеда он не спал, а шёл заниматься государственными делами. (Спать после обеда было принято у Русских, ибо по ночам они молились. А новый Царь за границей, видимо, отвык от родных обычаев).

По улицам столицы Дмитрий I то разъезжал в сопровождении вооружённых отрядов с большой пышностью, то ходил свободно, безо всякой охраны. Каждый мог подойти к нему со своей просьбой или жалобой. Такая простота нравилась народу. Популярность Царя росла. Великодушие, с которым он помиловал Василия Шуйского и других политических интриганов, вызвало к нему всеобщее уважение.

Но при этом Государь держал у себя польских секретарей, позволял казакам буянить, а щляхте латинского вероисповедания входить в православные храмы, шуметь там, трубить в рога, приваливаться спинами, облокачиваться на гробницы Святых чудотворцев Московских. И ещё, как доносили, сам он исповедовался у иезуитов. Это, несомненно, возмущало благочестивых россиян. Главным же, что тревожило почти всех, был предстоящий брак Дмитрия I с Мариной Мнишек.

Конечно, если Марина, собираясь стать Русской Царицей, согласилась бы безоговорочно принять Православие посредством Святого Крешения, очень многие бы успокоились. Тем паче, что во внешней политике новый Царь ни в чём не уступал ляхам. Он глубоко разочаровал Сигизмунда III тем, что наотрез отказал ему в притязаниях на Северские Земли (до Смоленска) и даже пригрозил войной, если король не почтит его величества - «Императора Деметриуса» (так он именовал себя в переписке с иностранцами). И папе римскому Дмитрий не угодил, запретив католикам даже мечтать о строительстве костёлов на Святой Руси. Однако в остальном он вёл себя странно.