Чтение онлайн

Пятница, 12 ноября

Обед в «Георге» с Ле-Мейном и Джеймсом Хоулден-Дозом. Цинтия дает концерт в Антверпене, ни больше, ни меньше, так что компания у нас была исключительно мужская. Поначалу мы, как мне показалось, были немного скованы, в воздухе витало ощущение соперничества между моими соседями по столу, собственнических настроений – кто знает меня лучше, кому я обязан большим, чье влияние на меня сильнее и протянет дольше? Впрочем, мы налегали на спиртное и после супа и рыбы почувствовали себя привольнее. Ле-Мейн и Х-Д принялись обмениваться сведениями об общих знакомых – этот теперь член парламента, тот помощник министра, а тот «плохо кончил». Я сказал о том, какое сильное впечатление производит на меня эта сеть связей, – начальник разведки сидит в Оксфорде, а мириады его шпионов прилежно трудятся за границей, – и Х-Д ответил: «О да, паутина, которую столь старательно сплел Филип, куда обширнее, чем думают многие». Тут я вспомнил выпад Вирджинии Вулф и связанный с ним обмен репликами, и рассказал о том, какую вспышку враждебности вызвало в Гарсингтоне упоминание о Ле-Мейне. Он с наслаждением выслушал меня – был искренне доволен, – и поведал нам, чем заслужил тамошнее негодование.

В Гарсингтон его приглашали дважды: в первый раз все прошло гладко («Меня испытали и сочли пригодным», – сказал Ле-Мейн), а вот во второй – в 1924-м – приключилась большая неловкость.

– Мы сгрудились у дверей, ожидая, когда нас пригласят в столовую, – рассказывал Ле-Мейн, – и я услышал, как некая женщина из тех, кто стоял у меня за спиной, довольно громко произнесла: «Нет, могу назвать точную дату: характер человека изменился в декабре 1910 года».

Ле-Мейн повернулся к кому-то из бывших с ним рядом и, не подумав, сказал: «Если вам потребуется умещающийся в одно предложение пример бессмысленного идиотизма, лучше этого вы не найдете». И сразу обо всем забыл. Впрочем, в этом месте своего рассказа он прибавил: «Нет. Думаю, я сказал нечто еще более резкое». Так или иначе, это замечание было доведено до сведения Оттолайн Моррелл, которая немедля – настоящая подруга – пересказала его громогласной даме – Вирджинии Вулф.

– Она только что прочла в Кембридже какую-то лекцию, была, в общем и целом, довольна собой и норовила оповестить об этом своем мнении всех и каждого. Я же вдруг стал персоной нон грата. Под конец обеда ко мне подошел Кейнс и спросил, чем я обидел Вирджинию. Оттолайн, когда я покидал дом, не подала мне руки.

Я спросил, почему Вулф, прославленная писательница, столь болезненно относится к критике.

– По-видимому, она невероятно, невротически ранима, – ответил Ле-Мейн.

– Таков уж склад ее сознания, – сказал Х-Д. – Исконная неуверенность самоучки в себе.

Он улыбнулся Ле-Мейну:

– Вероятно, она сочла тебя чересчур умным.

– Худшего оскорбления для англичанина не придумаешь, – отозвался Ле-Мейн. – Хотя, – готов полностью признать мою вину.

И мы разговорились об интеллекте и многообразных благах его (миссис Вулф получила попутно еще несколько пинков).

Но ведь слишком разумным быть невозможно, сказал я. И порою интеллект это для человека не достоинство, а проклятие.

– Да, тут вам придется как-то выкручиваться, – сказал Ле-Мейн. Я с ним согласен не был, однако он не дал мне вставить ни слова. – Не клевещите на свои мыслительные способности, Логан. Вам повезло – и вы даже не знаете как: невежество не благо.

Затем Х-Д перевел разговор на мое будущее, перевел несколько слишком гладко, подумал я, сообразив, что они составили какой-то заговор на мой счет. Я сказал, что хочу закончить книгу о Шелли.

– Ну и заканчивайте себе на здоровье, в свободное время, – ответил Ле-Мейн. – Как вы насчет колледжа Олл-Соулз? Вы вполне могли бы попытаться стать членом его совета.

Сама мысль об этом показалась мне нелепой, а вскоре мы уже слишком захмелели для серьезного разговора. Однако, когда мы надевали плащи (Ле-Мейн еще оставался в зале, разговаривал с каким-то знакомым), Х-Д сказал: «Подумайте об этом, Логан. Филип редко предлагает кому-либо свою поддержку».

– Вы хотите сказать, что пауку нужен в Олл-Соулз свой человек?

– Ну, возможно и так, однако идея все равно остается хорошей. Очевидно, он считает вас очень способным. А вы же не хотите закончить дни свои грустным старым школьным учителем вроде меня.

– Но вы ведь счастливы, – выпалил я, вспомнив Йер и его жизнь с Цинтией.

Х-Д не смог сдержать улыбку:

– Да, – сказал он. – Полагаю, что так.

Суббота, 13 ноября

Этим вечером Эш постучал в мою дверь и предложил мне бутылку стаута. Мы пили пиво и разговаривали. Эш человек на удивление приятный: оказывается, он играет в гольф, а кроме того, что совсем уж невероятно, он родом из Бирмингема. Отец Эша – окружной судья – требует, чтобы сын пошел по его стопам. Оксфорд вызывает у Эша отвращение. Мы проговорили довольно долго, главным образом о Бирмингеме, который оба знаем. Сейчас он уже ушел, а я, непонятно почему, впал в безотчетную грусть. Впрочем, я довольно быстро понял, что это разговоры о гольфе и Бирмингеме снова навели меня, неосознанно, на мысли об отце.

1927 Понедельник, 7 февраля

Начинаю задумываться, не заболел ли я? Я нахожу почти невозможным сосредоточиться на чем бы то ни было. Мне удается принудить себя лишь к одному полному дню непрерывной работы, – тогда я сочиняю для Ле-Мейна очередное еженедельное эссе. Забросил посещение лекций и провожу большую часть времени в синематографе. Он – словно наркотик, быть может, со мной приключилось что-то вроде нервного срыва? Под конец прошлого года я попал в полосу неудач и теперь гадаю, не порождена ли она моей немощной вялостью? Я чувствую себя не столько усталым – в синематографе я не засыпаю, – сколько полностью лишившимся энтузиазма, апатичным. При этом выгляжу я хорошо и ем с аппетитом. По примеру Эша, пристрастился к пиву и часто, большую часть вечеров, посиживаю, прихлебывая эль, в «Гербе Виктории». Затхлая безликость пивной предпочтительнее для меня нездоровой суеты «Les Invalides», срок моего членства в этом клубе истек, и я не потрудился его продлить.

Эш считает все это недомоганием интеллектуальным: не стоило тебе поступать на исторический, говорит он. Настоящее обучение происходит только когда ты любишь свой предмет – в этом случае, приобретение знаний дается тебе без усилий, потому что ты еще и удовольствие получаешь. Он вообще говорит вещи очень дельные, этот Престон Эш. Ле-Мейн ни о чем не догадывается: производство вполне компетентных, заслуживающих оценки «отлично» эссе поставлено у меня на поток, подозреваю, к тому же, что после того, как я заявил, что Олл-Соулз меня не интересует, он, в определенном смысле, поставил на мне крест. Эш думает, что мое желание порадовать Ле-Мейна также симптоматично. Вероятно, он прав: почему меня должен волновать Ле-Мейн и его мнение обо мне? Если честно – потому, что я всегда немного побаивался Ле-Мейна.

Пятница, 4 марта

Подсчитал, что за неделю побывал в синематографе двадцать два раза. Три раза видел Диану де Вер в «Роковой осени» – она заменила Лоретт Тейлор в моем Пантеоне. Из всех оксфордских синематографов мне больше всего нравится «Электра», однако на этой неделе я съездил велосипедом в хедингтонский «Новый». Эш сказал, что можно автобусом доехать прямо до его дверей, стало быть, стоит включить его в мой список. В среду два раза подряд смотрел «Роковую осень» в «Электре», сгонял на велосипеде в «Новый», чтобы увидеть «Все кончено», и успел вернуться к показу «Секретов» в «Супере».

Вторник, 8 марта

Стоял после ленча в очереди у кассы синематографа «Георг-стрит» и вдруг кто-то похлопал меня по плечу. Это была Тесс – я едва наземь на повалился от потрясения. Очень нарядная – черный костюм, шляпа. Сообщила, что в питомнике ее произвели в закупщицы, и теперь она разъезжает по всей южной Англии. Показала мне руки. «Никакой грязи под ногтями, – сказала она, – взгляни». Я взглянул – ногти наманикюрены, ухожены. Но при всех этих переменах, она вызывает во мне все то же чувство – мне хочется лежать с ней в постели в Айслипе, пить джин и совокупляться. Я спросил, стараясь сохранить спокойный вид, не хочет ли она выпить кофе, однако Тесс ответила, что должна вернуться в Уотерперри.

– Почему ты не появляешься у нас, Логан? – спросила она. – Питер ничего не знает – и никогда не узнает. У нас нет причин не видеться друг с другом.

– Я не могу видеться с тобой, – ответил я. – Это сведет меня с ума – быть рядом и не иметь возможности прикоснуться к тебе, заключить в объятия.

От этих слов глаза ее наполнились слезами. Ясное дело, с «Роковой осенью» я перестарался. Мы попрощались, я вернулся в очередь. В течение всей фильмы, я ощущал болезненную тягу к Тесс, что-то воде ноющего шва на боку.