Чтение онлайн

Жан-Карл это высокий, лысеющий блондин лет сорока с лишним – тщеславный, обаятельный, безупречно одетый во всякое время года. Мы отправились с ним выпить в отель «Карлайл», и там он подробно изложил мне свою идею. «Коллекционер», называть которого он не станет, это европеец, живущий в Монте-Карло, некий обладающий огромным богатством крупный коммерсант. Интрига выглядит следующим образом. «Липинг и сын» продает Пикассо коллекционеру Х за неслыханную сумму – извещения в торговых журналах, пресс-релизы, интервью, – но на самом деле, никакие деньги из рук в руки не переходят. Тем не менее, картина «Обнаженная у окна» становится знаменитой, прославленной, общеизвестной и, самое главное, ее источник – это достопочтенная французская галерея, подвизающаяся в Нью-Йорке. Год спустя, два года спустя, картина выставляется где-то на аукцион. А! «Обнаженная у окна» кисти Пикассо. Так это не та ли, которая и т.д. и т.п. При том что представляет собой рынок произведений искусства, посредственная, но знаменитая картина стоит больше превосходной, но неизвестной. Устанавливается низшая отправная цена в 500 000 долларов. Она может еще и подняться. 50 процентов получает «Липинг и сын» – за предоставление картины и выполнение роли ее источника; по 25 процентов – Жан-Карл и коллекционер Х (подозреваю, вовсе не такой уж и богатый). Все зарабатывают кучу денег, а новый покупатель испытывает счастье оттого, что у него есть теперь такая знаменитая картина.

Жан-Карл с элегантной точностью движений закурил сигарету. «От нас требуется лишь одно – создать картине славу. Можете, если хотите, назвать таковую прискорбной известностью». Я улыбнулся: «Я бы назвал это нечестностью. Все мы окажемся повинными в мошенничестве». Он хмыкнул: «Не будьте таким привередой, Логан. Мы эксплуатируем рынок. Делаем это каждый день. Вы делаете это каждый день. Если богач хочет покупать только знаменитые картины, мы-то тут в чем виноваты?». Я сказал, что еще свяжусь с ним, мне надо обсудить все с Беном. Спешить некуда, ответил Жан-Карл. Времени в вашем распоряжении предостаточно.

Пятница, 4 декабря

Вчера вечером ко мне на квартиру заявился непрошеным Нат Тейт. Не пьяный – на самом деле, вполне спокойный и собранный. Предложил 6 000 долларов за две его картины, которыми я располагаю,– много больше того, что они стоят. Я ответил, что картины не продаются. Ладно, сказал он: ему только и хотелось, что переделать их (идея, вдохновленная посещением студии Брака[185]), – и он объяснил, что у него на уме. Я с некоторой неохотой позволил ему забрать картины. Перед уходом он предложил мне 1500 долларов за три моих рисунка из серии «Мост»; я ответил, что обменял бы их еще на одну картину, но продавать не хочу. Тут он вдруг впал в раздражение – пустился бессвязно разглагольствовать о целостности художника, ее очевидном отсутствии в Нью-Йорке и т.д., – я налил ему выпить и снял холсты со стены: мне не терпелось выпроводить его.

Затем, сегодня утром, позвонила Джанет, сообщила, что он приходил и к ней – с той же идеей о «переработке» Она позволила ему забрать все картины, какие были в галерее – мысль о переработке представляется ей замечательной.

Я попросил ее о свидании, но она сказала, что встречается с другим мужчиной. Влюбилась в него. Кто это? – поинтересовался я. Тони Колоковски. Так он же голубой, сказал я, с таким же успехом ты могла влюбиться и в Фрэнка. Не будь таким циником, Логан, ответила она: он, кстати сказать, бисексуал. Эти мне нью-йоркские женщины.

Суббота, 19 декабря

Иду на 47-ю, надеясь поймать Розу или Джакинту. С ума я, что ли, спятил? Сколько клиентов они перепробовали за те полгода, что прошли после нашей ночи? Как бы там ни было, найти их мне не удается, и я не без облегчения смываюсь. У меня от Таймс-скуэр и ее боковых улочек мурашки по коже бегут. И неужели я столь нелепо сентиментален, что думаю, будто разделил с этими девушками нечто исполненное значения? Что мы могли бы встретиться, повспоминать то да се, что между нами существует некая связь? Да, я столь нелепо сентиментален. Нет дурнее старого дурня, Маунтстюарт.

Ситуация с Жаном-Карлом разрешилась сама собой. Я, наконец, получил от Бена чрезвычайно загадочное письмо, в котором он говорит, что «швейцарское приключение», возможно, и стоит того, чтобы им заняться. Затем следует весьма иносказательный пассаж: «Если ехать отдыхать в Швейцарию, то ехать придется только тебе. Я туда отправиться не смогу. Однако, если все пройдет успешно, тогда я мог бы, анекдотическим образом, притвориться, что тоже был там. Если же, с другой стороны, тебе там не понравится, то с этим разочарованием тебе придется справляться самостоятельно». Надо полагать, все это означает, что коли дело обернется дурной стороной, вину на себя должен буду взять я – и грязь прилипнет только ко мне. Бену требуется «возможность все отрицать», так, по-моему, это называется. Однако, если мы наживем состояние, Бен его примет. Необходимо все обдумать.

Четверг, 31 декабря

Собираюсь сегодня ночью на вечеринку к Тодду Хьюберу и обнаруживаю, что перспектива эта меня угнетает, и не только потому, что болит челюсть. Мне удалили вчера три коренных зуба. И мой дантист говорит, что я должен быть осторожен: десны оседают, я могу потерять много зубов. Занятно, как леденит душу мысль об утрате зубов. Я ласкаю языком болящую пустоту там, где были зубы, потом ополаскиваю рот виски. Ух! Новое десятилетие и ужасное предчувствие, что тело мое скоро уже затеет разваливаться; старая надежная машина начинает давать сбои. Новогоднее решение: привести себя в форму, сократиться по части пьянки и таблеток. Возможно, мне стоило бы снова заняться гольфом.

1960 Пятница,15 января

Джанет позвонила в галерею, страшно расстроенная. Похоже, Нат Тейт «пропал без вести», хотя все указывает на то, что он покончил с собой. Во вторник [12-го] молодой человек, очень похожий на Тейта, прыгнул в воду с парома, ходящего на Стейтен-Айленд. Кроме того, Джанет обнаружила, что все работы, которые Тейт намеревался подправить, были систематически уничтожены – сгорели в Уиндроузе на большом костре. Она попросила меня приехать в студию, где у нее назначена встреча с Питером Баркасяном.

В студии. Баркасяну, это бросалось в глаза, удается держаться только тем, что он изо всех сил старается не глядеть в лицо реальности. Нат никогда не совершил бы такого безумного поступка – у него просто нервный срыв, – он вернется, начнет все сначала. Мы побродили немного по студии: безупречная чистота, все убрано, приведено в порядок. На кухне аккуратно составленные один в другой чисто вымытые бокалы, мусорные корзинки пусты. В самой студии стоит у стены всего один холст, явно начатый совсем недавно, он весь испещрен перекрестными стремительными мазками синего, красного и черного. На тыльной его стороне нацарапано название: «Оризаба / Возвращение на Юнион-бич», однако ни Джанет, ни Баркасян отсылки не уловили. Я сказал им, что «Оризаба» это название судна, на котором Харт Крейн [поэт, которого Тейт боготворил] совершил, возвращаясь в 1932-м из Гаваны, свое последнее роковое путешествие. «Роковое? – переспросил Баркасян. – А как умер Харт Крейн?». Джанет пожала плечами – без понятия. Я понял, что придется им рассказать. «Он утонул – сказал я, – прыгнул за борт». Баркасян был потрясен, расплакался. Картина, незаконченная, загадочная, стала вдруг единственной предсмертной запиской самоубийцы. Если бедный Нат не смог продолжать вести жизнь художника, он, по крайней мере, позаботился о том, чтобы конец ее обрел соответствующую весомость – и был должным образом отмечен.

Все это, разумеется, очень печально, но состояние его было безнадежным – и кто я такой, чтобы говорить, что ему следовало собраться с силами, держаться, не поддаваться отчаянию? Он уничтожил все, подтвердил Баркасян, – включая и две принадлежавших мне картины. По крайней мере, у меня остались рисунки серии «Мост». Джанет распирают теории по части заговора, но я думаю, самое простое объяснение состоит в том, что бедняга спятил. Кстати, о теории заговора. Я засек Жан-Карла завтракающим с Морисом Липингом. Завтракают два галерейщика – ничего странного в этом нет. Но почему мне все кажется, что жульничество с коллекционером Х припахивает Морисом Липингом? Я позвонил Жан-Карлу и сказал, что его предложение меня не интересует – Пикассо не продается. Он утратил изрядную часть своей прославленной выдержки. Сказал, что я дурак, что я уже участвую в деле и не могу теперь пойти на попятный, все готово, им нужен только Пикассо. Я напомнил ему сказанное мной: мне нужно все обдумать, – я и обдумал, и меня его предложение не интересует. Очень по-английски, презрительно фыркнул он. Я сказал, что воспринимаю это, как комплимент. «Вероломный Альбион» живет и процветает. Телеграфировал Бену: ОТДЫХ ШВЕЙЦАРИИ ОТМЕНЯЕТСЯ.

Понедельник,18 января

Позвонил Джерри Шуберту [поверенный галереи «Липинг и сын»], просто чтобы убедиться в том, что Жан-Карл Ланг никаких прав на Пикассо предъявить не сможет. «Контракт отсутствует, купчая тоже, – сказал Джерри, – он вас и пальцем тронуть не посмеет. Это был всего лишь разговор. Мало ли кто о чем разговаривает».

Письмо от Лайонела – возможно, он приедет в Нью-Йорк, нельзя ли остановиться у меня на несколько дней? Моя первая реакция – конечно, нельзя. Но он же твой сын, дубина ты этакая, идиот. Почему его приезд так тебя растревожил? Потому что он мне чужой. Но, может быть, все сложится к лучшему, вы сойдетесь, он тебе понравится. Может быть... Только гены Маунтстюарта и могли привести его в музыкальный бизнес.