Чтение онлайн

Многознаменательность этихъ словъ вроятно не укрылась отъ внимательныхъ нашихъ прогрессистовъ во имя журнализма, и потому-то, сколько мы помнимъ, въ печати они постоянно воздерживались отъ указанія на это стихотвореніе, или выписывали только начальныя строки его, составляющія лишь первую посылку темы.

Итакъ мы видимъ что самыя глубокія, человчныя темы даны русской поэзіи Пушкинымъ, и что он какъ первообразъ выше всего написаннаго въ этомъ направленіи поздне, не въ одномъ только художественномъ отношеніи, но и въ отношеніи чисто гражданскомъ. Припомнивъ приведенные выше стихи Пушкина и сравнивъ ихъ напримръ съ лучшими, удачнйшими произведеніями г. Некрасова, мы убдимся что послдніе обязаны своимъ происхожденіемъ Пушкину, у котораго они заимствовали и тонъ, и структуру стиха и даже то стремленіе къ металлической сжатости и упругости которое такъ совершенно выработалось у Пушкина и такъ мало удается современнымъ поэтамъ.

Посл этихъ наблюденій надъ поэзіей Пушкина смшно становится когда журнализмъ нашихъ дней бросаетъ этой поэзіи, въ вид всепобждающей улики, принципъ «искусства для искусства», которому она будто бы слдовала. Еще смшне когда это отршеніе отъ жизни проглядываютъ въ юношескихъ созданіяхъ поэта, и находятъ во второмъ період его дятельности, то-есть именно тогда когда поэтъ овладлъ высшими требованіями искусства и создалъ свои самыя жизненныя и самыя вчныя, словно изъ бронзы отлитыя творенія. Пыпинская критика была бы гораздо послдовательне и врне самой себ еслибъ она упрекнула въ недостаточномъ проникновеніи жизнью и дйствительностью такія произведенія какъ Русланъ и Людмила, Кавказскій плнникъ, Бахчисарайскій фонтанъ и Цыгане. Съ Евгенія Онегина Пушкинъ овладваетъ высшею тайной искусства и главною художественною задачей – воспроизведеніемъ идеаловъ, стремленій и заблужденій современной дйствительности. Во всей русской литератур едва-ли отыщется произведеніе до такой степени отразившее въ себ современную жизнь во всемъ ея объем и въ самыхъ глубокихъ ея извилинахъ какъ Евгеніи Онгинъ. Историческая критика положила много труда чтобъ объяснить этотъ удивительный романъ, и все-таки многаго еще не сдлала, можетъ-быть отъ того что разсматривала этотъ романъ безъ достаточно тсной связи съ другимъ произведеніемъ, появившимся лишь немного раньше – съ Грибодовскимъ Горе отъ ума. Между тмъ правильная установка этихъ произведеній въ ихъ взаимномъ отношеніи другъ къ другу должна много пояснить относительно ихъ историческаго и общественнаго значенія. Не даромъ Чацкій предшествовалъ Онгину. Онъ предшествовалъ ему и въ самой жизни, потому что Онгинъ какъ представитель политическаго и гражданскаго міросозерцанія есть тотъ же Чацкій, но надъ которымъ прошумла гроза 1825–1826 годовъ. Постараемся ясне выразить нашу мысль.

Наполеоновскими войнами данъ былъ чувствительный толчокъ нашему общественному развитію. Долговременное пребываніе нашихъ войскъ за границею поставило ихъ въ непосредственное соприкосновеніе съ европейскою жизнью, въ которой тогда еще цвли полнымъ цвтомъ порядки созданные революціоннымъ движеніемъ. Знакомство съ этими порядками не могло не вызвать въ умахъ искушенія сравнить ихъ съ отечественными, и такое сравненіе во многихъ отношеніяхъ оказывалось не въ пользу послднихъ. Новыя понятія, проникнувшія чрезъ побывавшихъ за границей офицеровъ въ общество, создавали въ немъ новыя требованія, которымъ русская жизнь не могла удовлетворить. Сравненіе естественно пораждаетъ критику, критика – недовольство существующимъ ходомъ вещей, отсталостью той жизни въ которую возвращались изъ-за границы наши образованные люди. Подъ этими условіями слагалось то недовольство русскою жизнью и т упованія которыя сообщили такую юношескую горячность Чацкому. О Чацкомъ можно сказать что онъ вполн взлелеянъ впечатлніями заграничной жизни того времени и ея рзкими контрастами съ русскими порядками; не даромъ попадаетъ онъ на балъ «съ корабля», недаромъ каждое пустое обстоятельство, каждое малйшее соприкосновеніе съ московскою жизнью вырываетъ изъ устъ его цлыя тирады о нашей косности и отсталости; онъ идетъ на встрчу плывущимъ на него явленіямъ русской жизни, которыя наконецъ потопляютъ его. Что его убжденія и воззрнія не имютъ въ себ ничего личнаго, а отражаютъ только идеи и воззрнія весьма многочисленнаго общественнаго слоя, въ этомъ едва-ли можно сомнваться посл обнародованія многихъ матеріаловъ касающихся дятельности тайныхъ обществъ въ Россіи двадцатыхъ годовъ. Слова Чацкаго – энергическій отголосокъ того что говорилось на сходкахъ и въ засданіяхъ будущихъ декабристовъ. Онъ раздляетъ ихъ чувства недовольства, ихъ мечтательныя упованія въ возможность и необходимость бороться нравственными средствами съ различными сторонами зла, которое чутко видло ихъ привыкшее къ европейскимъ порядкамъ зрніе. Отсюда чрезвычайная горячность Чацкаго, его энергическая рчь, его готовность къ порыву, къ увлеченію.

Люди подобные Чацкому составляли однако-же меньшинство въ образованномъ обществ того времени, а посл событій 1825–1826 они совсмъ исчезаютъ со сцены. Большинство же хотя сознаетъ крайнюю отсталость и узкую замкнутость русской жизни, хотя томится смутнымъ чувствомъ неудовлетворенности и недовольства, но не находитъ въ себ ни упованій, ни нравственной энергіи. Это большинство скорбитъ, томится, но не вритъ ни въ какое дло, не видитъ никакого вольнаго выхода. Спертыя и подавленныя силы или вянутъ въ безразличныхъ впечатлніяхъ свтской жизни, или уходятъ – одни въ мистицизмъ и піэтизмъ, подобно извстному Печорину, другіе въ философское отрицаніе русской жизни, подобно Чаадаеву, третьи наконецъ въ необузданный, полудикій разгулъ, подобно тмъ несчастнымъ натурамъ которыя вскользь, но мастерски показаны гр. Л. Н. Толстымъ въ нкоторыхъ главахъ Войны и Мира.

Онгинъ не находитъ ни одного изъ этихъ выходовъ, онъ, какъ мы сказали, вянетъ въ безразличныхъ впечатлніяхъ свтской жизни. Разочарованіе которое самъ Пушкинъ не вполн ясно понималъ въ немъ и которое приписали чтенію Байрона, является у него вполн готовымъ результатомъ историческихъ обстоятельствъ. У него нтъ тхъ упованій которыя придаютъ столько юношеской энергіи Чацкому, есть только скорбное, глухое сознаніе косности жизни среди которой ему предстоитъ влачить свои дни, безъ надежды и безъ выхода. Положеніе глубоко-трагическое, потому что событія оправдали эту натуру безъ упованій и насмялись надъ юношескими порывами Чацкаго. Онгинъ былъ умне и несчастне.

Установивъ эту точку зрнія, мы должны признать Онгина типомъ чрезвычайно жизненнымъ, историческимъ продуктомъ русской общественности двадцатыхъ годовъ. Онъ такимъ и былъ въ самомъ дл. Если мы представимъ себ образованнаго русскаго человка того времени, воспитаннаго на иностранный ладъ и поставленнаго общественными условіями въ совершенный разрзъ съ русскою жизнію, мы не увидимъ надобности прибгать къ Байрону за объясненіемъ того скорбнаго, вялаго разочарованія, которое составляетъ главный признакъ людей подобныхъ Онгину. Байронъ только помогъ Пушкину поэтически овладть разочарованіемъ, какъ мотивомъ, и сообщить этому разочарованію большую сознательность; но самый матеріалъ былъ созданъ вполн условіями русской жизни. Поэтому мы были въ прав сказать что во всей русской литератур едва ли найдется другое произведеніе въ такой мр отразившее въ себ внутренній смыслъ современной дйствительности и воспроизведшее художественно извстный моментъ нашего умственнаго и общественнаго развитія. Страданіе и нравственное безсиліе, безволіе Онгина, его ненормальныя отношенія къ боле глубокимъ слоямъ русской жизни, искаженная драма его любви – все это скорбный отголосокъ ненормальныхъ отношеній созданныхъ у насъ искусственною, прививною цивилизаціей и крайнею суженностью общественной среды. Можно сказать что если разочарованіе Байроновскихъ героевъ было капризомъ пресыщенія, то нравственныя страдянія нашихъ Чайльдъ-Гарольдовъ исходили прямо изъ историческихъ условій нашей жизни.

Поэтъ проникшій во глубину жизни, отразившій въ своихъ созданіяхъ дйствительный недугъ своего времени и своего народа конечно представилъ намъ нчто боле и жизненне безпечальныхъ жертвоприношеній Аполлону. Только тупость или преднамренность могутъ не намчать въ поэзіи Пушкина живаго, чуткаго нерва, приводившаго поэта въ соприкосновеніе съ недугами общества и давшаго ему уразумть фальшь того искусственнаго развитія въ которомъ коснло это общество до самаго послдняго времени, когда рядъ органическихъ реформъ вызвалъ къ дятельности его живыя земскія силы. Смыслъ поэзіи Пушкина – та самая скорбь о русской жизни которая продиктовала Лермонтову его замчательное стихотвореніе.

Разница въ томъ что сильную, художественную натуру Пушкина никогда не покидало свтлое, бодрящее чувство, воспитанное въ немъ боле благопріятными условіями эпохи которой принадлежали его дтство и ранняя молодость. Съ конца двадцатыхъ годовъ эти условія становятся все мене благопріятными, и литература слдующаго поколнія уже утрачиваетъ бодрую, кристальную струю, давшую столько очарованія поэзіи Пушкина. Лермонтовъ уже не былъ свидтелемъ тхъ упованій которыя одушевляли мыслящихъ русскихъ людей времени Александра I; его лиризмъ воспитался въ скорбномъ настроеніи овладвшемъ русскимъ обществомъ посл 1826 года, такъ точно какъ сатира Гоголя воспиталась на окончательномъ торжеств мрачныхъ сторонъ русской жизни пророчески предвиднномъ «думою» Лермонтова.

Посл всего сказаннаго не трудно оцнить по достоинству т упреки съ которыми современный журнализмъ обращается къ нашимъ литературнымъ силамъ прежнихъ поколній. Очевидно что мнимое служеніе Пушкина «искусству для искусства», его мнимое презрніе къ обществу, его разрывъ съ этимъ обществомъ, будто бы возникшій изъ-за отсутствія въ его поэзіи нравственныхъ интересовъ, – все это слова, слова, слова, прикрывающія требованія до того мелкія и узкія что заявить ихъ прямо публицисты въ род г. Пыпина никакъ не ршаются.

Наша современная литература не безъ основанія ведетъ свое начало отъ Пушкина. Пвецъ Евгенія Онгина и Бориса Годунова указалъ ей высшую задачу въ художественномъ воспроизведеніи дйствительности, содйствующемъ общественному самосознанію. Мы видли что въ Онгин эта дйствительность отразилась не одними вншними сторонами своими, но что поэтъ глубоко постигъ внутренній, нравственный недугъ русской жизни и раздлялъ съ обществомъ тайную скорбь. Чуткое соприкосновеніе съ этими нравственными недугами общества и сочувствіе скорбямъ его сдлалось удломъ послдующей литературы. Писатели слдовавшіе за Пушкинымъ продолжали дло своего учителя. Понимать духовную жизнь русскаго общества, длить съ нимъ его радости и горе, и въ особенности указывать больныя, пораженныя недугомъ явленія жизни – въ этомъ вся задача и все значеніе новой нашей литературы. Не говоря уже о Лермонтов и Гогол, у которыхъ скорбныя ноты приняли совершенно мрачный колоритъ, и позднйшая плеяда писателей обнаружили большую чуткость къ такъ-называемымъ болзненнымъ явленіямъ русскаго общества. Строгая художественность, сдлавшаяся отличительною чертой нашей беллетристики, обратилась къ анализу нашихъ нравственныхъ язвъ, къ діагностик тхъ ненормальныхъ явленій которыя продолжали обнаруживаться въ жизни нашихъ образованныхъ классовъ. На этомъ отрицательномъ отношеніи къ нашимъ типамъ и нашему общественному складу сошлись, кром гр. Л. Н. Толстаго, самыя крупныя литературныя дарованія сороковыхъ и пятидесятыхъ годовъ. У г. Тургенева это отрицаніе русской жизни пришло къ анализу нравственнаго безсилія и безволія, которымъ поражены были лучшіе, наиболе симпатичные русскіе люди поколнія сороковыхъ годовъ (Рудины, Лаврецкіе и пр.) Г. Гончаровъ въ лиц Обломова показалъ какимъ образомъ человчнйшіе задатки души парализуются привычками лниваго барства, составлявшими достояніе нашего крпостнаго склада. Г. Писемскій осмялъ множество живыхъ чисто-русскихъ типовъ, которые онъ бралъ сначала, подобно Гоголю, въ условіяхъ и обстановк двухъ господствующихъ сторонъ нашей дореформенной жизни, – чиновничества и крпостничества, – а въ послднее время показалъ отрицательную сторону новаго движенія, уклонившагося отъ своего цивилизующаго пути. Въ то же время гр. Л. Н. Толстой съ необыкновенною силой таланта изобразилъ положительныя явленія русской жизни, которыя онъ нашелъ преимущественно въ боле глубокихъ общественныхъ слояхъ, не переболвшихъ недугомъ и вн привитой образованности.

Гг. Тургеневъ, Гончаровъ, Писемскій и гр. Л. Н. Толстой завершили собою извстный литературный періодъ, подобно тому какъ освобожденіе крестьянъ завершило огромный періодъ въ исторіи нашей общественности. Весь этотъ нын уже завершенный періодъ, начавшійся въ литератур Пушкинымъ, можно назвать періодомъ борьбы общества со вншними стсненіями, стснявшими его самодятельность и отрывавшими его отъ идеаловъ, которые оно видло въ жизни свободнаго Запада и къ которымъ стремилось. Съ начала шестидесятыхъ годовъ, въ обществ начинается новая жизнь, въ литератур выступаютъ новыя силы.