Чтение онлайн

Как обычно, пресса цитировала главным образом Гленна. Он сказал следующее: «Что ж, нам обломали рога, и нечего обманывать себя на этот счет. Но теперь началась космическая эра, и для каждого найдется много работы». Гленн считался особенно прямолинейным, искренним и великодушным. Он радел за общее дело — и это заслуживало похвалы, ибо он по-прежнему считался тем самым американцем, который должен был стать первым человеком в космосе. Он справился со своим разочарованием как мужчина.

Алан Шепард наконец-то отправился в полет — 5 мая. Его поместили в капсулу на вершине ракеты «Редстоун» примерно за час до рассвета, собираясь осуществить запуск вскоре после восхода солнца. Но, как и в случае с шимпанзе, случилась четырехчасовая задержка, вызванная главным образом перегревом инвертора. Солнце уже взошло, и жители восточной половины страны, как обычно, включали свои радиоприемники и телевизоры, крутили ручки настройки в поисках чего-нибудь щекочущего нервы — и тут их ждало такое! Астронавт уселся в ракету, готовый быть разорванным на куски.

Даже в Калифорнии, где было еще очень рано, дорожные патрульные докладывали о странном, вызывающем беспокойство зрелище. Без всякой видимой причины многие водители съезжали с шоссе и останавливались на обочинах, словно находясь под влиянием Марса. Патрульные не сразу поняли, в чем дело, потому что у них не было обычных радиоприемников. Но остальные понимали и по мере обратного отсчета на мысе Канаверал становились все возбужденнее: их чертовски интересовало, что станет с бренным телом Алана Шепарда в момент запуска ракеты. Ведь даже вождение автомобиля перегружает нервную систему. Они останавливались, увеличивали громкость и замирали в ожидании того, как одинокого добровольца вот-вот разорвет на части.

У этого невысокого парня на верхушке огромного белого ядра, казалось, был примерно один шанс из десяти, чтобы выжить. В течение трех недель после нового триумфа Советов — полета Гагарина — одно ужасное событие следовало за другим. Соединенные Штаты направили марионеточную армию кубинских беженцев свергнуть просоветский марионеточный режим на Кубе, а вместо этого последовало унижение, известное как Залив Свиней. Конечно, это событие не имело непосредственного отношения к космическому полету, но оно усилило ощущение того, что сейчас не время совершать храбрые и отчаянные поступки, соревнуясь с Советами. Печальная истина была такова: наши парни всегда все портят. Восемь дней спустя, 25 апреля, под руководством НАСА состоялось еще одно крупное испытание ракеты «Атлас». Она должна была вывести на орбиту манекен астронавта, но сбилась с курса, и еще через сорок секунд пришлось взрывать ее по дистанционному управлению. От взрыва едва не погиб Гас Гриссом, следовавший за ракетой в F-106. Через три дня, 28 апреля, ракета «Литтл Джо» с капсулой на вершине снова сбилась с траектории, и ее пришлось ликвидировать через тридцать три секунды после запуска. Оба этих испытания касались системы «Меркурий-Атлас», предназначенной для орбитальных полетов и не имевшей ничего общего с системой «Меркурий-Редстоун», на которой должен был полететь Шепард, но было уже слишком поздно задавать щекотливые вопросы. Наши ракеты всегда взрываются, а наши парни всегда все портят.

Утром 5 мая тысячи, миллионы людей останавливались на обочинах дорог, завороженные драматическим событием. Это был вызов смерти, величайший трюк, который когда-либо освещался по радио, патриотический трюк, безумный трюк, связанный с судьбой страны. Люди были вне себя.

О чем, интересно, думает этот парень? Он и его бедная жена… Затем диктор сообщил, что жена Шепарда, Луиза, сейчас следит за обратным отсчетом по телевизору у себя дома в Вирджиния-Бич, штат Вирджиния. Должно быть, бедная женщина сейчас просто в ужасном состоянии! И так далее, и тому подобное. Храбрый парень! Он ничуть не колебался!

Что же касается самого Шепарда, то его сознание сейчас — как и все тело, от мозга до тазового дна, — было охвачено все усиливающимся желанием помочиться. Это была не шутка. Он прошел сто двадцать полных имитаций своего полета, имитаций, учитывающих мельчайшие детали: рано утром его будил официальный врач астронавтов, доктор Уильям Дуглас, потом медосмотр, прикрепление всех биосенсоров, засовывание термометра в анальное отверстие, надевание компенсирующего костюма, подключение кислородной трубки и системы связи, выезд на пусковую установку, помещение в капсулу, закрывание люка, последующие операции. Они даже отрабатывали процесс выкачивания воздуха из капсулы с помощью шланга и наполнение капсулы чистым кислородом. Затем Шепард проходил имитации полетов и прерываний, пользуясь капсулой как процедурным тренажером.

Три дня назад имитировалась даже ментальная атмосфера полета. Первоначально Шепард должен был отправиться в космос еще 2 мая. Погода делала это мероприятие весьма сомнительным, но обратный отсчет начался, а Шепард вечером перед полетом поужинал на квартирах экипажа под дружелюбное подшучивание товарищей. Наутро доктор Дуглас поднялся на цыпочках в комнату и разбудил его, а потом Шепард позавтракал — бифштекс в ветчине и яйца. По сути, Шепард прошел через все, вплоть до того момента, когда он должен был забраться в фургон и отправиться к ракете, надеясь, что полет все же состоится. Затем запуск был отложен из-за плохой погоды. И только на этом этапе руководство НАСА наконец-то объявило, что в космос полетит Шепард, — в тот момент, когда он уже был одет и ждал за дверью в ангаре С. Так Шепард по-настоящему почувствовал, что этот день настал. Но никто не мог предвидеть ту серьезную проблему, с которой он теперь столкнулся.

Проклятый мочевой пузырь становился все крупнее, а капсула — все меньше. Капсула должна была быть как можно более тесной, чтобы выдержать свой вес. А после того как в нее помещали всевозможные баки, трубы, электропровода, инструментальные панели, радиокоммуникации и тому подобное, включая парашют астронавта, капсула превращалась в своего рода кобуру, куда удавалось пропихнуть ноги и туловище, а места для рук оставалось совсем мало. Так что используемое специалистами слово «вставление» было не так уж далеко от истины. Сиденье было в буквальном смысле формой спины и ног Шепарда — в Лэнгли с него делали гипсовый слепок. Теперь Шепард сидел в кресле, но на самом деле лежал на спине. Нечто подобное бывает, когда сидишь в очень маленьком спортивном автомобиле, — взгляд направлен прямо в небо. На тренировках Шепарда учили забираться в люк с помощью одной непрерывной серии движений. Но на этот раз на нем была пара новых белых ботинок, и, когда Шепард засовывал внутрь правую ногу, ботинок зацепился за ручку сиденья. Шепард подскользнулся, и его левая рука так и осталась снаружи. Капсула была настолько маленькой, что запихивание левой руки превратилось в ужасную операцию. Он извивался как змея, выслушивая советы столпившихся рядом сотрудников. Теперь он был зажат так, что обшлаг на правом запястье — там, где перчатка сходилась с рукавом компенсирующего костюма, — зацепился за парашют. Он посмотрел на парашют и подумал, что это даже неплохо. Техники прикрепили его к сиденью ремнями, поясным и грудным, привинтили к компенсирующему костюму шланги для поддержания нужного давления и температуры, провода биомедицинских датчиков, провода радиосвязи, прикрепили к лицевой части шлема и загерметизировали шланг для подачи кислорода. Даже если бы Шепарду и потребовался парашют, он все равно не успел бы снять с себя всю эту оснастку: в земле уже давно образовалась бы воронка от взрыва. Затем люк закрыли, и Шепард почувствовал, как ускоряется его пульс. Но вскоре сердцебиение успокоилось, и он остался лежать на спине в этом крохотном наперстке — практически неподвижный, с согнутыми коленями.

Он походил на фарфорового казачка, упакованного в коробку с пенопластом. Его лицо было направлено прямо в небо, но неба он не видел, потому что не было окна. Имелись лишь два маленьких люка по бокам над головой. Окно и люк настоящего пилота появятся только ко второму полету «Меркурия». А Шепард лежал в коробке. Капсулу наполнил зеленоватый флуоресцентный свет. Шепард мог посмотреть наружу только через окошко перископа, расположенного перед ним на панели приборов. Окошко было круглое, примерно один фут в диаметре, и располагалось посередине панели. Снаружи, в темноте, специалисты могли следить за манипуляциями Шепарда по блеску линзы перископа. Они подходили к капсуле и широко улыбались. Их лица заполняли окно. Линза давала угловое искажение, и потому их носы выступали примерно на восемь футов вперед по сравнению с ушами. Когда люди улыбались, казалось, что зубов у них больше, чем у окуня. А когда рассвело, Шепард мог вращать перископ туда-сюда и видеть сверху Атлантический океан… а внизу, на земле, каких-то людей. Но перспектива была несколько странной, потому что он лежал на спине, окошко же перископа было не слишком большим и передавало изображение под необычными углами. Солнце светило все ярче и ярче, и в окошко стали попадать солнечные блики. Лежа на спине, Шепард вытянул левую руку и щелчком установил на место серый светофильтр. Это хорошо помогало, хотя фильтр и нейтрализовал большинство цветов. Люк завинтили, и теперь Шепард не слышал практически никаких звуков внешнего мира, за исключением голосов, раздававшихся в наушниках его шлема. Затем, как и перед любым летным испытанием, дело дошло до карты контрольных проверок. В наушниках зазвучал голос руководителя пусковой программы:

— Выключатель автоматического выброса груза. Включен?

И Шепард отвечал:

— Вас понял. Выключатель автоматического выброса груза включен.

— Выключатель тормозного нагревателя. Отключен?

— Выключатель тормозного нагревателя отключен.

— Выключатель посадочного бака. В автоматическом режиме?

— Выключатель посадочного бака в автоматическом режиме.

И далее по списку. В промежутках кто-нибудь постоянно выходил с ним на связь, чтобы поддержать и поинтересоваться, как он себя чувствует. Шепард слышал голоса Гордона Купера, который был «капкомом», то есть «капсульным коммуникатором», и находился в срубе возле пусковой установки, и Дика Слейтона, который тоже должен был стать капкомом, но находиться в Центре управления полетом в момент запуска. У Купера была телефонная связь с капсулой, и на линию постоянно выходил Билл Дуглас или еще кто-нибудь из врачей, чтобы оценить душевное состояние астронавта или просто поболтать. Поговорил с ним и Вернер фон Браун. Обратный отсчет продвигался крайне медленно. Шепард попросил Слейтона, чтобы кто-нибудь позвонил его жене и убедился, что она понимает причины задержки. А затем он снова вернулся в тесный мир капсулы. В наушниках постоянно слышался раздражающий тон — очень высокий, на границе слышимости, — вероятно, это был звук обратной связи. Шепард слышал гудение кабинных вентиляторов и вентиляторов компенсирующего костюма и стоны инверторов. Так он и лежал, втиснутый в этот крохотный глухой чехол, обмотанный всеми мыслимыми видами проводов и шлангов, идущих от его тела, шлема и костюма, и прислушивался к гудению, жужжанию, обертонам… Минуты и часы проходили, а он поворачивал колени и лодыжки на несколько сантиметров в стороны, чтобы оживить кровообращение… Там, где его плечи были прижаты к креслу, образовались две маленькие зудящие точки. А потом начался прилив в мочевом пузыре.

Проблема заключалась в том, что помочиться было некуда. Поскольку полет должен был продлиться всего пятнадцать минут, то никому и в голову не пришло устроить в капсуле мочеприемник. Иногда имитации полета затягивались настолько, что астронавты в конце концов мочились прямо в компенсирующие костюмы. Больше ничего не оставалось — разве что потратить несколько часов, чтобы освободить человека от всех этих проводов, капсулы и от самого костюма. Главная опасность при попадании жидкости в среду чистого кислорода, как в капсуле или в компенсирующем костюме, состояла в возможности короткого замыкания, которое могло привести к пожару. К счастью, единственные провода, с которыми могла войти в контакт моча внутри компенсирующего костюма, были низковольтными и вели к биомедицинским датчикам, так что особой опасности не было. В костюме имелся даже губчатый механизм для впитывания избыточной влаги, главным образом пота. И все-таки никто всерьез не учел возможности того, что в этот самый день, день первого американского пилотируемого космического полета, астронавт будет находиться на верхушке ракеты, в капсуле, с практически неподвижными ногами более четырех часов… и думать о своем мочевом пузыре. Незаметно помочиться в подкладку компенсирующего костюма было нельзя. У костюма имелась собственная охлаждающая система, а температура отображалась на внутренних термометрах, подключенных к панелям приборов. А перед этими панелями сидели крайне озабоченные специалисты, чья единственная задача заключалась в том, чтобы смотреть на циферблаты и отмечать каждое колебание температуры. И если бы веселый ручеек температурой тридцать семь градусов без предупреждения хлынул в систему, внезапно усилился бы поток фреона — газа, используемого для охлаждения компенсирующего костюма, — и бог знает, к чему это бы привело. Махнуть на все рукой? Это ужасно. Ведь тогда астронавту номер один придется объяснить по рации — пока вся нация ждет, а русские идут на второй круг в битве за небеса, — что он просто помочился в свой компенсирующий костюм. По сравнению с возможностью такого конфуза в финальной фазе обратного отсчета астронавта меньше всего беспокоила опасность взорваться на пусковой площадке. Нужная вещь не позволяла тест-пилоту молиться: «Господи, не дай мне взорваться». Нет, молитва звучала так: «Боже, пожалуйста, не дай мне облажаться». Зайти так далеко… и облажаться.