Чтение онлайн

Но тут вдруг встает этот злополучный Бейхем и торжественно просит тишины и внимания, дабы он мог, с любезного дозволения председателя, поделиться с собравшимися некоторыми возникшими у него мыслями.

— Мы здесь с понятным воодушевлением пили за нашу армию — ведь ее доблестные представители, сидящие среди нас, заслужили те горячие изъявления восторга, какими были встречены их имена. ("Слушайте, слушайте! " — саркастически восклицает Барнс Ньюком. "Слушайте, слушайте, слушайте!!!" — вопит Клайв.) Но приветствуя наше воинство, можем ли мы забыть о служении еще более возвышенном?! Да, да, более возвышенном, я не боюсь утверждать это в присутствии столь доблестного генерала. Надо ли говорить, что я имею в виду Святую церковь. (Аплодисменты.) Среди нас, джентльмены, находится тот, кто, уписывая яства, выставленные на этом обильном столе, и щедро наполняя свою чару искристым вином, предложенным нашим радушным хозяином, освящает своим присутствием наше пиршество; тот, кто благословляет пищу и возносит благодарственнее молитвы до и после нашей трапезы. Чарльз Ханимен, джентльмены, был другом моего детства, а его батюшка — моим наставником в пору моего отрочества. И если последующая жизнь Фредерика Бейхема изобилует неудачами, то, возможно, лишь потому, что я позабыл наставления, которые влагал в мои неслышащие уши почтенный родитель Чарльза Ханимена. Чарльз Ханимен в детстве тоже не отличался примерным поведением, а в юности, как я слышал, бывал порою неблагоразумен. Однако нынче мы приветствуем Чарльза Ханимена как живое воплощение всех предписаний и заповедей, как decs fidei и lmen ecclesiae [40] , что я высказал ему нынче утром, когда мы задушевно беседовали в домашнем кругу и я не помышлял еще, что мне придется излагать свое мнение перед столь избранным обществом. Полковник Ньюком и мистер Бинни, я пью за здоровье преподобного Чарльза Ханимена, магистра искусств! Пусть мы услышим еще великое множество его проповедей, кроме той восхитительной речи, каковой он, без сомнения, готовится сейчас зажечь нашу душу. И да не пропадет даром его красноречие и взлелеем мы в сердце нашем зерна истины, сокрытой в его словах!

Он умолк. Пришлось бедному Ханимену встать и выдавить из себя в ответ несколько бессвязных слов. Речь его, скажем прямо, произвела весьма жалкое впечатление: настоятель часовни леди Уиттлси умел витийствовать только по писаному тексту.

Сказав речь, мистер Ханимен покинул общество вместе с сэром Брайеном, полковником Доббином и одним из индийских джентльменов, хотя наш великодушный хозяин и убеждал гостей не расходиться так рано.

— Подсаживайтесь-ка поближе, джентльмены! — приглашал прямодушный Ньюком. — Еще не время уходить. Позвольте мне подлить вам, генерал. Вы ведь не откажетесь от стаканчика доброго вина. — И он наполнил до краев бокал своего приятеля, и этот старый служака осушил его с подобающим удовольствием. — А теперь, кто споет нам песню? Давайте-ка вашего "Лэрда из Кокпена", Бинни. Чудесная песня, генерал, чудесная! — шепнул полковник соседу.

Мистер Бинни, надо сказать, не заставил себя долго упрашивать и запел "Лэрда из Кокпена". Он кивал одному, подмигивал другому, раскачивал в такт стаканом и с бесподобным юмором и наивностью изображал все, о чем говорилось в песне. Что вы понимаете, надменные бритты, в немудреных развлечениях жизнерадостных шотландцев, в их шумных, веселых застольях после честных трудов! Право, не скажу, что нас больше позабавило — песня или ее исполнитель. Они были хороши в своем сочетании, как говорит Кристофер Слай. И все же, когда мистер Бинни кончил, мы тоже не огорчились.

Вслед за тем вызвался петь старший помощник капитана, а потом и грозный Ф. Бейхем спел свою песню; пел он басом, да таким, что ему позавидовал бы сам Лаблаш, и припев подхватывала вся компания, горланившая что есть мочи. Тут все закричали, чтобы спел полковник. Услышав это, Барнс Ньюком окончательно перепившийся, поднялся с места и, пробурчав какое-то проклятье, заявил, что "это невыносимо!".

— Ну и проваливай отсюда! — крикнул ему разъяренный Клайв. — Чего ты сюда пришел, если мы тебе не компания?!

— Как… чего? — с трудом переспросил пьяный Барнс.

— Тише!.. — загремел Бейхем, и Барнс Ньюком, бессмысленно повертев головой, уселся на место.

Полковник, как мы уже рассказывали, пел очень высоким голосом, временами переходя на фальцет в манере, принятой тенорами в годы его юности. Он исполнял одну из своих морских песен и благополучно добрался до конца куплета, но когда хор подхватил припев, Барнс стал покачивать головой и так издевательски прокричал "браво!", что Фред Бейхем, сидевший с ним рядом, схватил его за руку и посоветовал попридержать язык.

Полковник начал второй куплет, но тут, как это часто бывает с певцами-любителями, дал петуха. Ничуть не смешавшись (я заметил, как добродушно он улыбнулся), полковник собрался было петь сначала, когда этот злосчастный Барнс, передразнивая его, издал вдруг что-то вроде кукареканья и расхохотался во все горло. В ту же минуту Клайв, схватив стакан с вином, швырнул им в голову кузена; все, кто заметил поступок Барнса, были на стороне мальчика.

Доброе лицо полковника Ньюкома выражало такой ужас, какого я в жизни не видывал. Он отпрянул назад, точно это в него запустили стаканом.

— Господи помилуй! — вскричал он. — Мой сын обидел гостя!

— И нисколько в том не раскаиваюсь, — объявил Клайв, весь дрожа от гнева.

— Вы пьяны, сэр! — воскликнул полковник.

— Мальчик поделом задал этому юнцу, сэр, — прорычал Фред Бейхем своим густым басом. — Идемте, молодой человек! Постарайтесь не упасть и, когда в следующий раз сядете за один стол с джентльменами, ведите себя пристойно. Сразу видно, — добавил Фред, хитро поглядывая на окружающих, — что этот юноша не привык к хорошему обществу и потому не умеет держать себя. — И он вывел хлыща из комнаты.

Тем временем остальные объяснили полковнику, что произошло; особенно усердствовал сэр Томас де Бутс — он был в восторге от смелости Клайва. Кто-то попросил полковника докончить песню, но он, попыхивая сигарой, ответил:

— Все. Конец моему пению. Больше я никогда петь не буду.

И действительно, больше вы не услышите в этой книге о вокальных упражнениях Томаса Ньюкома.

Проснувшись на другой день, Клайв прежде всего почувствовал мучительную головную боль; потом, разомкнувши веки, словно в тумане различил грустную физиономию отца, стоящего в ногах его кровати: точно немой укор совести подстерегал его пробуждение.

— Ты вчера выпил лишнего, мой мальчик, и вел себя недостойно, — сказал старый солдат. — А сейчас вставай и отправляйся расхлебывать кашу.

— Какую кашу, папа? — переспросил юноша; он с трудом понимал, что говорит и что вокруг происходит. — У меня так болит голова!

— И поделом, мой друг. Многим молодым людям наутро после попойки приходилось с такой головной болью отправляться на строевые учения. На, выпей-ка воды. А теперь живо на ноги! Сунь голову под умывальник! Вот так! Поскорей одевайся и пойдем, чтоб застать твоего кузена Барнса дома.

Клайв безропотно подчинился родительскому приказу. Он живо оделся и, сойдя вниз, застал отца, курившего свою утреннюю сигару, в той самой комнате, где накануне происходил обед и где на столах еще громоздились остатки вчерашнего пиршества: пустые бутылки, потухшие лампы, кучки сигарного пепла, стаканы с недопитым вином и недоеденные фрукты, пролежавшие здесь всю ночь. Кому не знакомо это зрелище вчерашнего пира?

— Поле боя, устланное трупами, мой мальчик, — промолвил отец. — А вон на полу все еще валяется стакан и на ковре огромное пятно от кларета.

— Не надо, папа!.. — взмолился Клайв, поникнув головой. — Я знаю, что не должен был так поступать. Но Барнс Ньюком вывел бы из терпения самого Иова. И как я мог снести, что оскорбляют моего отца.

— Я человек взрослый, могу сам за себя постоять, мой мальчик, — добродушно ответил полковник, положив руку на еще мокрую голову Клайва. — Как у тебя стучит в висках! Пойми, дружок, если Барнс смеялся над моим пением, значит, в нем было что-то смешное, вот он и не мог удержаться от смеха. И если даже он вел себя дурно, нам не следует брать с него пример. Тем более что он был нашим гостем и состоит с нами в родстве.