Чтение онлайн

Клайв Ньюком перенес свое поражение с твердостью и мужеством, каких и ждали от этого молодого человека все хорошо его знавшие. Пока была хоть какая-то надежда, бедняга терзался неимоверно; точно так же игрок не ведает радости и покоя, доколе в кармане у него остается хоть несколько гиней, которые он ставит на карту, даже когда у него почти нет надежды выиграть./Но вот исчезла последняя монета, и наш приятель покидает злосчастный стол, проиграв бой, но не пав духом. Он возвращается в людское общество и теперь бережется этой пагубной лихорадки; иногда, в минуты одиночества или бессонницы, ворочаясь ночью в постели, он, возможно, вспоминает роковую игру, думает о том, как он мог ее выиграть, а быть может, сожалеет, что ввязался в нее, однако подобными мыслями Клайв ни с кем не делился. Он был достаточно великодушен, чтобы не слишком винить Этель, и даже защищал ее в разговорах с отцом, который, признаться, выказывал теперь ярую враждебность по отношению к этой девице и всем ее родственникам. Томас Ньюком не отличался гневливостью и был решительно неспособен на обман, но уж если приходил в возмущение или наконец догадывался, что его обманули, тогда горе обидчику! Отныне он становился для Томаса Ньюкома воплощением зла. Каждое слово, каждый поступок врага казались нашему достойному джентльмену подлой ловушкой. Если Барнс давал обед, дядюшка готов был заподозрить, что банкир хочет кого-то отравить; если тот выступал с заявлением в палате общин (а Барнс делал это частенько), полковник был убежден, что за речами этого негодяя скрывается какой-то адский смысл. И остальные представители этой ветви Ньюкомов были в его глазах нисколько не лучше; все они лживы, корыстны, суетны, жестокосердны; сама Этель нынче казалась ему не лучше тех, кто ее воспитывал. Людская ненависть, так же, как и любовь, чужда здравому смыслу. Право, не знаю, что для нас обиднее, — вызывать незаслуженную ненависть или неоправданную любовь!

Клайв не обрел душевного покоя, покуда между ним и его былыми терзаниями не легло море; вот теперь Томасу Ньюкому представилась возможность совершить с сыном то путешествие, о котором наш добряк так давно мечтал. Они проехали через Рейнскую область и Швейцарию, оттуда перевалили в Италию, из Милана двинулись в Венецию (где Клайв поклонился величайшему творению живописи — знаменитому "Вознесению" Тициана); затем направились в Триест, перебрались через живописные Штирийские Альпы на пути в Вену и узрели Дунай и равнину, на которой Собесский дал битву туркам. Путешествовали они с удивительной быстротой. Они мало разговаривали друг с другом и представляли собой классическую пару английских туристов. Наверное, многие встречные с улыбкой глядели на "этих чудаков-англичан" и пожимали плечами. Откуда им было знать, какая печаль томит душу младшего путешественника и сколько глубокой нежности, и заботы в сердце у старшего. Клайв писал нам, что путешествие их протекает очень приятно, однако я не хотел бы участвовать в нем. Так ограничимся же этим сообщением. Подобное путешествие в обществе своей безмолвной скорби случалось совершать и другим. Как прочно запоминаются места, где нас преследовали печальные думы. И если потом, когда ваша тоска уляжется, вы опять попадете в те края, по которым странствовали об руку с этим невеселым спутником, его призрак встанет из небытия и появится перед вами. Представьте себе на минуту, что этот период жизни мистера Клайва описывался бы не в двух словах, а в нескольких подробных главах, какие бы то была скучные страницы! За три месяца друзья наши повидали множество людей, городов, рек, горных хребтов и прочего такого. Ранней осенью они уже воротились во Францию, и сентябрь застал их в Брюсселе, где в уютном особняке обитал Джеймс Бинни, эсквайр, со своими родственницами и где, как вы догадываетесь, Клайв и его отец были приняты с великим радушием.

Привезенный на континент чуть ли не силком, Джеймс Бинни вскоре свыкся с тамошней жизнью. Он провел зиму в местечке По, лето в Виши, целебные воды которого оказали на него весьма благотворное действие. Его дамы завели множество приятных знакомств среди иностранцев. В числе друзей миссис Маккензи имелось немало графов и маркиз. Вместе с нашими друзьями путешествовал и любезный капитан Гоби. К кому он был больше привязан — к матери или к дочери — трудно сказать! Рози считала его крестным отцом, а миссис Маккензи называла "скверным и опасным негодником", "бездельником" и "прелестным человеком". Не знаю, считать ли это утешением или огорчаться тому, как немного надо ума, чтобы приводить в восхищение некоторых из наших женщин. Остроты Гоби казались весьма утонченными маменьке, а возможно, и дочке, однако наш юный набоб — Клайв Ньюком — с каменным лицом выслушивал даже лучшие из шуток Гоби, — ну и дерет же нос этот юнец, черт возьми!

При Гоби состоял его страстный почитатель и неразлучный друг — молодой Кларенс Хоби. Капитаны Гоби и Хоби вместе странствовали по свету, вместе посещали Бад-Гомбург и Баден-Баден, Челтнем и Лемингтон, Брюссель и Париж, в Лондоне принадлежали к одному и тому же клубу, где молодой офицер и старый служака черпали все свои радости и утехи, а также свои представления о хорошем тоне. Шутки, бытовавшие, в "Стяге", его банкеты и их устроители служили главной темой их разговоров. Уже не числившийся в полку пятидесятилетний Гоби с крашеными усами был самым подходящим товарищем для своего зеленого соклубника; за границей он все время получал от кого-нибудь письма с последними каламбурами, сочиненными в курительной клуба, а в Лондоне, при его познаниях в винах, лошадях, сигарах и поварском искусстве, а также талантах военного рассказчика оказывался чрезвычайно занимательным собеседником. Он знал историю подвигов каждого полка, каждого командира, каждого генерала. Как известно, сам он не раз дрался на дуэли и улаживал бесчисленное множество "дел чести". Конечно, он не вел аскетического образа жизни и не отличался высоким интеллектом, однако хоть и был беден — имел доброе имя, хоть и был сильно в летах — оставался весел, деятелен и любезен, и хотя молодежь величала его "старым Гоби" — нес свои годы легко и непринужденно, и, наверное, далеко не одна только миссис Маккензи говорила про него, что он "прелесть". Вероятно, шумливая болтовня Гоби немного утомляла Джеймса Бинни, но Томас Ньюком охотно делил общество капитана, а тот, в свою очередь, по справедливости ценил достоинства полковника.

Родителю Клайва Брюссель очень понравился. Они с сыном сняли прекрасную квартиру неподалеку от того поместительного особняка в парке, который занимал Джеймс Бинни со своими домочадцами. Поблизости лежало поле Ватерлоо, куда наш индийский служака не раз совершал паломничества в сопровождении Гоби. Здесь же неподалеку когда-то сражался герцог Мальборо, каковое обстоятельство, очевидно, куда меньше занимало капитана. Зато Клайв ходил туда с превеликой охотой и сделал немало набросков, изображавших подвиги Черчилля и принца Евгения, Куттса и Кэдогана; их высокие ботфорты, длинные парики и могучие фламандские скакуны казались ему еще более живописными и непривычными, нежели сюртук герцога Веллингтона и меховые шапки французских гренадеров, которые наводнили полотна английских и французских художников.

Наш любезный полковник пригласил чету Пенденнисов погостить у него в Брюсселе (хоть месяц, хоть полгода) и принял их там с отменным гостеприимством. Нам была отведена целая анфилада прелестных комнат. Мой кабинет сообщался с мастерской Клайва. Мы провели с ним в разговорах не один час, совершили вместе не одну верховую и пешую прогулку. Я заметил, что Клайв не упоминал больше имени мисс Ньюком, и мы с Лорой почли за благо не заговаривать о ней. Лишь однажды, когда мы прочли в газетах о смерти леди Гленливат, матери лорда Фаринтоша, я, помнится, сказал:

— Наверно, свадьбу опять отложат.

— Qu'est ce que cela me fait? [56] — мрачно говорит мистер Клайв, занятый работой над жизнерадостной картиной, изображавшей шествие графа Эгмонта на казнь; я имел честь позировать ему для алебардщика, капитан Хоби — для Эгмонта, а капитан Гоби — для герцога Альбы, смотрящего из окна.

Миссис Маккензи в ту зиму была наверху блаженства и славы. У нее был собственный выезд, и она без устали на нем раскатывала. Она вращалась в лучшем брюссельском обществе. Она имела свой журфикс. Она без конца ездила на разные ассамблеи и дважды удостоилась приглашения на придворный бал, где, надо сказать, обе они с дочерью выглядели совершенно очаровательно. Полковник вычистил свой старый мундир и выезжал вместе с ними. Мосье Ньюком-сын, насколько я могу судить, был в этих бальных залах красавцем не из последних, и, когда он вальсировал с Рози (а он делал это значительно лучше капитана Хоби), наверное, многие говорили себе: какая прелестная пара!

Малютка Рози нравилась всем, включая мою жену, на которую, право же, трудно угодить. Она пела теперь еще лучше и казалась особенно хорошенькой, когда пела. Если бы не аккомпанемент ее маменьки, непрестанно заводившей за спиной дочери, — Рози, мол, ангел, к ней так внимателен граф Вандерслаапен, синьор Полонини прямо засыпает девочку комплиментами, наш посланник сэр Хорэс Дэш всегда так упрашивает ее спеть еще разочек "Batti, batti…", а эрцгерцог хлопает в ладоши и говорит: "О, да!.."; так вот, если б не эти комментарии миссис Мак, я, конечно, отдал бы должное обаянию мисс Рози и ее вокальным упражнениям. Что до капитана Хоби, то легко было заметить, какое действие производили на него песенки мисс Рози и ее красота.

И вправду, трудно было не любоваться этой прелестной малюткой, когда она ухаживала за дядюшкой Джеймсом и его старым другом, полковником. Последний скоро привязался к Рози не меньше самого Джеймса Бинни, чье лицо неизменно расплывалось в улыбке, едва он на нее взглядывал. Она поистине угадывала все его желания и порхала по комнате, исполняя их. Когда он ехал на прогулку, она вскакивала в коляску и обертывала ему ноги шалью: Джеймс теперь был зябок и ленив. Сама она усаживалась против него и без конца ему улыбалась, а когда он задремывал, спешила укутать его шею еще одним платком. Сомневаюсь, чтобы она понимала его шутки, однако, слушая их, всегда улыбалась мило и ласково. А как она бросалась его целовать и в какой приходила восторг, если он приносил ей букет для бала. Однажды, когда она собиралась на бал, в гостиной миссис Маккензи появились оба старика, Джеймс и Томас, и у каждого в руках было по букету для Рози. То-то они посмеялись!

— Ах ты, наша маленькая Сусанна! — проговорил Джеймс, получив свою обычную награду. — А теперь ступай, поцелуй второго старца.

Рози не сразу постигла смысл этой шутки, ведь смеяться чужим остротам было легче, чем понимать их; но потом, когда ей объяснили, в чем дело, она подошла к полковнику Ньюкому и прижалась своей хорошенькой свеженькой щечкой к его седым усам, — тут, наверное, всякий залюбовался бы ею.

— Ей-богу, не знаю, кто из вас больше покраснел, — пошутил Джеймс Бинни; и в самом деле, лицо старика, как и лицо девушки, залил милый румянец смущения.

В тот же день, точно небу было угодно засыпать мисс Рози цветами, к обеду пожаловал не кто иной, как капитан Хоби и принес еще один букет. Дядюшка Джеймс по этому поводу сказал, что Рози должна будет ехать на бал, увешанная букетами, как краснокожий — скальпами.

— Боже правый! — восклицает миссис Маккензи.

— Помилуйте, дядюшка! — удивляется мисс Рози. — Какие вы страсти говорите!

Гоби напомнил миссис Мак про вождя индейского племени Хукамагуша, она, конечно, видела его в Квебеке, где стоял Сто пятидесятый полк, — так его вигвам был весь завешан скальпами; а сам он целыми днями валялся пьяный где-нибудь около казармы и смертным боем бил свою бедную жену европеянку.