Чтение онлайн

Учитывая, что правовых оснований для этого по действующему законодательству нет, комиссия приняла решение о нецелесообразности награждения государственными наградами Российской Федерации за участие в Нюрнбергском процессе по наградным спискам 46-47 годов».

Вопрос был рассмотрен 12 апреля, а ответили 14 июля.

Елизавета Щемелева-Стенина обращалась еще во многие инстанции, ко многим начальникам, но безрезультатно.

Что удивительно — в то время, как в стране «непуганных чиновников» ей отказывали в попытке возродить внимание к участникам Нюрнбергского процесса и к самому процессу, союзники по антигитлеровской коалиции наперебой предлагали свои ордена.

Из ноты французского правительства в МИД СССР, 28 октября 1946 года.

В МИД Франции поступило ходатайство о награждении орденом Почетного легиона некоторых представителей союзного обвинения при Международном трибунале в Нюрнберге.

«До принятия определенного решения французские власти желали бы узнать, дает ли Советское правительство свое согласие по этому поводу и не имеет ли оно намерение отметить со своей стороны почетными наградами французских представителей союзного обвинения при этом трибунале».

С чисто французской галантностью подписавший ноту мсье Шер-пантье заключал: «Я был бы весьма благодарен, если бы вы соблаговолили уведомить меня о мнении компетентных советских властей по данному вопросу. Весь к вашим услугам...»

Но советская сторона не торопится идти на поводу. В обстановке строгой секретности начинаются пристрастные консультации наших дипломатов с Генеральной прокуратурой. Завотделом МИД А. Смирнов обращается к заму Генерального прокурора Г. Сафонову. На следующий день, видимо, сочтя ранг вчерашнего обращения недостаточно высоким, заместитель министра иностранных дел В. Декано-зов (впоследствии расстрелянный по делу Берии) шлет депешу Генеральному прокурору К. Горшенину.

Константии Горшенин — Владимиру Деканозову.

«Полагаю, что возражать против награждения наших обвинителей французскими орденами неудобно. Желательно было бы предварительно узнать, сколько человек и кого именно французы собираются награждать.

Это дало бы нам возможность знать, на что французы надеются при нашем ответном награждении их обвинителей, на которое, конечно, придется идти, если мы согласимся на награждение наших участников процесса».

Елизавета Ефимовна в архивах нашла, что французов опередили американцы. Еще в январе 46-го, то есть по завершении предварительного следствия, они известили наш МИД о желании увенчать американскими орденами представителей советского обвинения в Международном военном трибунале, а также предложили список американских, английских и французских обвинителей, которых можно бы отметить советскими орденами. Несколько позже, в феврале 47-го, на наши компетентные органы, все еще не решившие вопрос о взаимных награждениях союзников, сыплются новые предложения: МИД Польши просит согласия на награждение польскими орденами девяти советских участников Нюрнбергского процесса.

О своем решении отметить национальными наградами наших людей одновременно сообщает МИД Чехословакии.

И завертелась бюрократическая карусель уточнения списков, грянул звездный для аппарата час, приспела пора мучительных, но и сладостных чиновничьих раздумий о том, кто достоин, а кто не заслуживает, кого вписать, а кого вычеркнуть.

«Очень похоже, — пишет А. Плутник,— что, решая вопросы о наказании своих граждан, вплоть до физического уничтожения, наше государство в лице своих ключевых институтов было куда менее осторожно и осмотрительно, нежели при рассмотрении вопроса об их поощрении».

В заключение необходимо отметить, что в этом чиновничьем круговороте решение так и не было достигнуто.

Между тем не дать заслуженного — значит, по сути — обокрасть. Но по этой части, надо заметить, наше прежнее социалистическое, а ныне демократическое государство, как и наше славное бюрократическое сословие с его незыблемыми традициями, бо-о-льшие спецы.

На выживаемость проверенный В немыслимые холода,

На семи ветрах просеянный В послевоенные года.

Ю. Сев

Судьба не баловала меня. Иногда мне казалось, что на фронте я себя чувствовал более комфортно, чем в мирное советское время. Конечно, о комфорте на войне, тем более в стрелковом полку, не могло быть и речи. Но, к сожалению, в послевоенное время мне досталось под завязку.

На моем жизненном пути было немало настоящих, верных друзей. Они в трудное время меня поддерживали, приходили на помощь. До конца жизни я им буду благодарен. Большинство моих начальников относились ко мне с уважением, ценили мое трудолюбие.

Я никогда не выслуживался. Помнил и придерживался известного высказывания: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

И после войны судьба не раз испытывала меня на изгиб и на скручивание. В 1947 г. был направлен в Ивановское военно-политическое училище. Учился не хуже других, был знаменосцем. По окончании училища в 1949 г. назначен секретарем комитета комсомола 508-го механизированного полка, который дислоцировался в городе Николаеве.

В эти годы шла борьба с «безродными космополитами». По сути, шла антисемитская кампания. Не буду рассказывать, что творилось в стране. Напишу лишь, что касалось меня лично.

Полком командовал полковник Чибарев. Каждое утро к нему привозили парикмахера. И в самый разгар антиеврейской кампании парикмахер поведал мне, что во время бритья Чибарев сказал: «Надо присмотреться к Гофману. Что-то он мне не нравится».

Чтобы читатель имел представление о том времени, привожу еще один случай.

Полк стоял недалеко от областной больницы, и чтобы попасть на трамвай, надо было пройти к парку Петровского метров двести. После партсобрания поздно вечером коммунисты, где-то человек двадцать-тридцать, растянувшись метров на 40-50, шли к трамваю. У самого парка стояли два пьяных лба и каждого спрашивали: «Ты жид?» Им с радостью отвечают: «Нет! Нет!» Я шел почти последний. Никто и не подумал меня защитить. Хорошо, что я в училище занимался боксом.

Когда умер Сталин, выпустили «врачей-вредителей», я зашел к командиру полка и спрашиваю:

— Товарищ полковник! Как-то вы говорили, что я не внушаю доверия. Я ведь очень переживаю. В чем конкретно дело?

— Я старый чекист, — отвечает он. — Мне если б сказали перестрелять всех евреев, я бы приказ выполнил. Я солдат партии.

У такого командира началась моя офицерская служба. Заместителем командира полка был полковник Тарасов — до войны секретарь обкома комсомола не помню какой области. Войну окончил командиром танкового полка в Австрии.