Чтение онлайн

Дьээ-бо!

Дьээ-бо!

Дух обступающего меня

Доброго жилья моего,

Под столбом опорным его

Вольно возросший

Дьэдэ Бахсыланы,

Во имя мое, на счастье мое

Плечом толкни,

Широко распахни

Плотно захлопнутую дверь,

Тяжелую дверь свою!..

Осьмиободной, осьмиокружной,

Гладко широкой,

Щедро высокой

Матери изначальной — Земли

Хозяйка с начала времен

С посохом золотым,

Изливающая желтую благодать

Аан Алахчын

Манган Манхалыын,

Заступница дорогая моя,

Бабушка седая моя,

Поспеши придти,

Меня защити!

Прясло тяжелое разбери,

Тугой заплот отвори!..

Если мне суждено

Человеком стать,

Женщиной уранхайской быть,

В радости жить,

Счастье узнать,

То открой передо мной

Крутой перевал,

Где жертвою за меня

Чернеет хвост вороного коня,

Виднеется грива коня!

Обитающая в блаженной стране,

Где блистает невечереющий день,

Где яркое солнце весны,

Как широкого меча полоса,

Где белое солнце зимы,

Как секира-саабылаан

Взлетает, восходя,

Где тихое лето всегда,

Где тучная зелень всегда,

Где растет густой пырей и острец,

Где в неблекнущей высокой траве

Потеряется трехлеток телец,

Где злак луговой

Высотой до бедра

Четырехлетка коня,

Где лужи из крепкого кумыса —

Из перебродившего кумыса

Вскипают, плещут, шипя

Через холку осеннего жеребка —

Бурого стригунка;

Обитающая в высокой стране

Мать Иэйэхсит,

Призываемая женщинами молодыми,

Прославляемая пожилыми,

Защитница Айыысыт,

Помоги!

Настала пора

Расстаться мне с костью моей,

Настала моя пора —

Дитя на свет породить!

Ты до рассвета дня

Скотный мой варок огляди,

Ты до восхода солнца дня

Конный мой загон огляди!

Двухлетнею обернись

Кобылицей небесных полей,

Кобылицей сивенькой обернись

С округлыми мышцами на груди,

Играющими на бегу,

С крепкими бедрами налитыми,

Со стрелками на оплечьях крутых,

С яблоками на широких боках,

С полоской узорчатой на спине,

С отметиной божества

На крепких ребрах твоих,

С крапинами на крыльях ноздрей,

С белой звездой на лбу!

Кобылицей резвою обернись

И ко мне сойди, прибеги

С высокого перевала небес!

Явись,

Покажись наяву!

В виде своем

Войди в мой дом,

Погляди на мою раздольную жизнь,

На обильную благодать!..

Дарующей добро

Дланью меня погладь,

Жизнь принеси,

Защити, спаси!

Склонись надо мной,

Рокочи, заклинай,

Благословляй,

Силу мне дай!

На мягкие колени свои,

На шерстистые колени свои

Положи меня, укачай,

Счастье наворожи!

Сына, горячего нравом,

Грозного богатыря

Дай мне родить!

Дочку-красавицу

Дай мне родить!

В тяжкую пору мою —

Ласково со мной

Человеческой речью заговори!

На ложе моем травяном

В ногах моих посиди,

Угощением не побрезгуй моим,

Благосклонно отведай его!

О, как нестерпимо опять

Схватывает жестокая боль!

Как затрепетала во мне

Крепкая, черная печень моя...

Как сильно забилось в груди

Многожильное сердце мое... —

Так пела, взывала она

К благодатной Айыысыт.

Так причитала, стонала она,

Призывая Иэйэхсит.

Теплый воздух

Повеял с небес,

Закружились клубящиеся облака,

Опустились до самой земли.

И вот, почитаемая везде,

Небесная жизнедарящая мать —

Ньэлэгэлдин Иэйэхсит,

Ньэлбэн Айыысыт,

Белой, как молоко,

Кобылицей оборотясь,

С облака сошла,

Прискакала к урочищу первых людей,

Прянула на дыбы,

Глянула в их золотое жилье,

В их серебряное гнездо.

И поемным лугом она понеслась,

По́солонь кру́гом она понеслась,

Трижды стойбище обежала кругом,

Трижды фыркнула потом —

Пал на землю стодневный

Палящий зной...

А как трижды звонко

Проржала она —

Выпала на́ три года окрест

Молочно-белая влага с небес...

Трижды шумно встряхнулась она —

И маревом синим подернулась даль...

На обширном лугу-тюсюльгэ[59],

Где хозяин готовил пир,

Где молочный омут кипел,

Кобылица небесная, встав на дыбы,

По-журавлиному встав

На задних копытцах своих,

Полморды сунула в полный турсук,

В бурлящий кумысный мех

И большими глотками пить начала,

Булькая и журча.

Потом, глубоко вздохнув,

Подбежала к просторному дому их,

Голову просунув свою

В распахнутое окно.

Трижды фыркнула —

И широкий чан,

Поставленный посреди жилья,

Кумысной влагою

Сам собой

Наполнился до краев.

О протянутую веревку — сэлэ,

К которой привязывают жеребят,

Как будто споткнулась она...

И вдруг — обернулась она

Прекрасной женщиной-госпожой,

Статной нарядной хотун,

В дом горделиво вошла;

Душу мальчика

В виде пернатой стрелы

Скрывая в правой руке,

Душу девочки

В виде ножниц двойных

Скрывая в левой руке,

Поступью неслышной вошла,

По воздуху проплыла

В серебряное людское гнездо,

В просторное золотое гнездо.

Вея миром,

Дыша добром,

К изголовью женщины молодой

Приблизилась она,

Благословение произнесла,

Ворковать, колдовать начала.

Помощь айыы

Призывала она,

Все громче пела, вещала она...

С благословеньем раскрыв

Оборчатые полы одежд

На бедрах Сабыйа Баай Хотун —

Прародительницы племен,

Миротворная Айыысыт

Проворно стянула с нее

Наколенники из рысьих мехов,

Из отборных рысьих мехов,

Раздвинула колени у ней;

Благотворной дланью своей

Стала оглаживать ей живот...

И, кивая в лад головой,

Уранхайской речью людской

Заклинанья петь начала,

Слово тайное произнесла.

Уруй-айхал!

Уруй-мичил[60]!

Ну, так и быть —

Тебе не тужить!..

Счастье сулит вокруг

Сочный зеленый луг...

Эй — это я,

Иэйэхсит,

Защитница твоя —

Крепких детей тебе подарю,

Крепкую радость тебе принесу...

Нарын-наскыл!

Кюэгел-нусхал!

Что ж — так и быть —

В счастьи вам жить!

Это я сама —

Айыысыт

Услыхала тебя,

Пришла,

Удачу тебе принесла.

Погляди вокруг —

Зелен сочный луг...

Вам, дюжим детям моим,

Нарождающимся на свет,

Счастье сулю,

Удачу дарю,

«Уруй-айхал» говорю!

Чтоб тебе на будущие времена

Сильное потомство родить,

Бесчисленно расплодить,

Чтоб на девять веков ты могла

Крепкую ко́новязь установить,

Чтобы десять грядущих веков

Сыновья твоих сыновей

Вспоминали тебя,

Прославляли тебя, —

Я утробу раскрою твою,

Я колени твои

Снежно-белые распахну,

Плоду твоему

Стезю укажу.

Уух! Дитя мое,

Долгая жизнь тебе!

Уух! Дитя мое!

Уруй-айхал! —

Только молвила эти слова

Добрая Айыысыт,

Бедняжка Сабыйа Баай Хотун,

Вскрикнув, словно степной кулик,

Напряглась из последних сил —

И вдруг из утробы ее,

Из трехслойной матки ее

Выскользнуло дитя,

Доне́льзя красивый сын,

С восьмилетнего величиной,

С девятилетнего величиной

Выкормыша богатырской семьи,

С упрямой большой головой

В кудрявых серебряных волосах,

Падающих на лопатки его.

Выскользнул сердитый крикун

Из материнских недр,

Порывисто биться стал,

Руками-ногами сучить,

Кричать, реветь, голосить.

Как большая рыба, зимой

Вытащенная из полыньи,

Прыгает, бьется об лед

Плесом и головой,

Так новорожденное диво-дитя,

Неуемно кувыркаясь и вертясь,

Грохнулось об пол жилья.

Каменные восьмислойные балки

Вздымающегося высоко

Громадного дома их

Содрогнулись,

Треснули по углам;

Восемьдесят опорных столбов

Пошутнулись

И сотряслись;

Толстый серебряный потолок

Подпрыгнул на три вершка,

Пол, на диво сплоченный

В семь слоев,

С гулом осел

На восемь вершков.

А ребенок проворно на ноги встал,

Прямиком к дверям побежал.

Тут Саха Саарын Тойон —

Сотворивший сына такого отец,

Смирно сидевший в углу,

В смятении с места вскочил;

Будто поднятый из берлоги своей

Свирепый лесной медведь,

На дитя навалился он.

Проворно на руку намотав

Волосы вьющиеся его,

Будто бьющегося жеребенка —

Лягающегося жеребенка

За гриву крепко схватив,

Сына к себе притянул;

В цельную шкуру коня

Отбивающегося завернул,

Длинным арканом волосяным

Крепко его скрутил.

— Так и надо! Неужто я

Не могу схватить его,

Удержать?

Да неужто дам убежать

Бедному дитятку моему? —

Так Саха Саарын Тойон

В возбуждении радостном говорил,

Глазами вокруг себя

Поводя, как пугливый конь,

Удивляясь, что стал отцом,

Радуясь детищу своему.

Поглядел потом на жену

И увидел диво еще:

Девочка невиданной красоты,

С неуемным нравом крутым,

Подпрыгивая на спине,

Лежит у жены в ногах,

Пронзительно крича,

Дескать — я появилась на свет!

Жить хочу,

Расти, цвести!..

Прародительница племен —

Сабыйа Баай Хотун,

В полуобмороке, посинев,

От мук остолбенев,

Дух облегченно перевела...

Просветлело у ней в глазах;

В цепкие ладони свои,

В крепкие ладони свои

Девочку она приняла,

Схватила, приподняла.

Счастье дарящая Иэйэхсит —

Миротворящая Айыысыт,

Величаво голову подымая,

Радостными очами блистая,

К ложу матери подошла,

Стройными десятью

Пальцами белых рук

Со лба Сабыйа Баай Хотун

Отерла, смахнула пот,

Выступивший у корней волос,

И благословенье свое

На прощанье произнесла.

Ну, так и быть! Так и быть!

Яркая зелень вокруг!

На девять веков

Да будет тебе

Радость и торжество —

Уруй-мичил!

На восемь веков

Текущей рекой

Счастливый удел

Да будет тебе.

Айхал-мичил!

Нескудеющая,

На семь веков —

Слава

Да будет тебе!

Ну — так и быть —

Жить — не тужить!

Счастье я обещаю вам,

Добро нагадаю вам:

Будьте крепким корнем

Большой семьи!

Заселите потомством своим

Весь простор срединной земли!

Пусть во веки веков

Ваш огонь горит!

Пусть незыблемое у вас

Вечное довольство царит!

Пусть могучий Одун Хаан

Вам судьбы невалкие определит!

Если ветер холодный на вас дохнет

С верхней северной стороны,

Богатыри айыы

Заступятся за вас.

Если с нижней погибельной стороны

Леденящий ветер дохнет,

Светлые исполины айыы

Вас оградят, защитят...

Вашему сыну-богатырю

Я такое имя дарю:

Владеющий Серо-стальным конем

Кюн Дьирибинэ Бухатыыр[61] —

Пусть отныне зовется он.

Имя вашей дочери

Я дарю:

С блистающе ясным лицом

Прекрасная Туйаарыма Куо[62] —

Пусть отныне зовется она!

Пусть не встретит ваша нога

Никаких задержек в пути!

Пусть не встретит ваша рука

Никаких помех впереди!

Словно яйца в гнезде золотом,

Покойтесь в доме своем!

Прощайте, дети мои,

Да не забывайте меня! —

А потом небесная Айыысыт

Стремительно подошла

К громоздкой двери жилья.

Тяжелую, грузную дверь,

Которую семьдесят семь человек,

Налегая плечами семь суток подряд,

Не смогли бы и приоткрыть,

Настежь распахнула она,

Откинула, как лепесток.

Через громадный толстый порог,

Схожей с четырехтравным быком,

Развалившимся на боку,

Перешагнув легко,

Вновь обернулась она

Кобылицею молодой,

Масти белой, как молоко;

И, мгновение постояв,

Порывисто фыркая, горячась,

Поскакала — и прянула на бегу

На белое облако,

Невдали

Распластавшееся по земле,

И на облаке этом,

Похожем на шкуру

Чалого стригунка

С сизой дымкою на груди,

С белой дымкою на животе,

В Верхний мир

Величаво взмыла она.

По велению светлых айыы

Поселенные на земле,

Посланные в срединный мир

Породить тридцать пять племен —

Саха Саарын Тойон

И Сабыйа Баай Хотун,

Новорожденных своих детей

Крепко под мышки держа,

Вынесли на берег реки.

Все нечистое смыли с них

Водою темных пучин,

Начисто вымыли их

Водою синих пучин.

Прекрасная лучистым лицом

Сабыйа Баай Хотун

Две обильно щедрые

Груди свои,

Набрякшие

От переполнявшего их

Сладкого сока Иэйэхсит,

Вынув из прорехи одежд,

Вывалив бережно их,

Правую грудь с золотистым соском

Сыну разгневанному своему

Вложила в кричащий рот,

А левую,

Туго ее обхватив,

Впихнула

Плачущей дочери в рот.

Голодные

Бедные малыши

Сразу начали

Жадно сосать,

Пока не насытились, наконец,

Вдосталь не напились.

Мальчик — дюжий, сердитый —

Так жадно сосал,

Что у матери бедной его

Отхлынула кровь с ланит,

Похолодела спина,

Почернела кожица у ногтей

Сына опрометью

Оттолкнув,

В сторону отца

Отпихнув,

Сабыйа Баай Хотун

Крутонравную дочку свою,

Вспыльчивую дочку свою,

Чтобы к небу в ведреный день

Голову не вскидывала она,

Чтобы солнцу дня

Не было видна,

Чтобы ей от солнца не почернеть,

Чтобы ей от зноя не захиреть, —

Укутала дочку

В куньи меха,

Укрыла в рысьи меха;

Чтобы ни пыль, ни грязь

Не пристали к ней,

Завернула в собольи меха...

А Саха Саарын Тойон,

Ставший корнем племен уранхай-саха,

Сердитого первенца своего

Силой удерживая в руках,

Раскидывая умом,

Мол, скоро он подрастет,

Озорничать, забавляться начнет,

Наскакивать, пожалуй, пойдет

С копьем на Верхний мир,—

В волчью шкуру его завернул,

В матерую волчуру,

С черными полосками на седине

Широких передних лап.

Думал Саха Саарын Тойон:

Мол, скоро сын подрастет,

Топор боевой возьмет,

Взбудоражит подземный мир, —

В шкуру медведицы он

Сына запеленал,

Крепко перевязал

И глубоко усыпил...

После этого —

Трое суток спустя,

Когда на краю небес,

Поблескивая, как широкий меч,

Белое солнце взошло,

Прародительница племен

Сабыйа Баай Хотун,

Убирая ложе свое,

Травяную подстилку сгребла,

На которой лежала она,

Когда рожала детей.

«Если выбросить

На землю ее,

На росу-туман,

На скотный двор, —

Выродятся потомки мои,

Вырастут злыми дети мои.

И когда неприметно старость придет,

И когда, ослабев, упаду ничком,

Не придет мой сын,

Не поднимет меня,

Не поддержит голову мне.

Старость глубокая подойдет,

Устану, навзничь паду —

Не придет ко мне дочь моя,

Не приподымет голову мне,

Поддерживая затылок рукой,

Не поможет мне,

Не вспомнит меня...»

И величавой походкой своей,

Выгнув спину, выпятив грудь,

От жилья далеко отойдя,

Взобравшись на северный горный склон,

Травяную подстилку свою

Положила она на развильи кривом

Березы раскидисто вековой,

А послед, в котором

Сын и дочь

Угнездившись, в утробе ее росли,

Извергнутый после них,

Она, от всякого глаза таясь,

В глиняный скрыла горшок,

Перетянутый тальником,

И от жилья далеко

Закопала в землю его.

Как вольная кобылица-двухлеток,

Вскормленная на тучных лугах,

Легко ступая,

Пустилась она

К озеру светлых вод,

Незамерзающему никогда.

Сбросив одежды свои,

Бросилась в воду она.

Хлюпаясь, нырять принялась,

Словно дикая утка-нырок;

Водою синих пучин

Все нечистое смыла с себя,

Разгоряченное тело в поту

Начисто отмыла она.

Выбежав из воды

На узкий высокий мыс,

На северном берегу

Стройное, крепкое тело свое

Подставила теплому ветерку,

Солнечным благодатным лучам.

И, обсохнув, накинула на себя,

На золотистые плечи свои,

Легкую доху

Из черно-полосатых лап

Отборных лисьих мехов;

Надев, слегка набекрень,

Высокую, с пером,

Шапку из трех соболей,

Довольная — вернулась она

На привольный, широкий двор,

В просторный, богато украшенный дом,

К священному очагу.

«Если на третий день

Благодарностью не воздам,

Радостью не помяну,

Праздником не провожу

Явившуюся на помощь ко мне

Великую Иэйэхсит,

Давшую благословенье мне

Почитаемую Айыысыт —

Обидится,

Огорчится она,

Разгневается она...

И в далекие будущие времена

В доме моем потомкам моим

Скудно придется жить».

Так подумав,

Сабыйа Баай Хотун

Кликнула клич,

Созвала гостей

Из дальних и ближних селений айыы,

Где солнечные живут племена,

Где прежде жила она...

Двенадцать прославленных красотой

Стройных белолицых девиц,

Горделиво ступающих по земле,

Как стерхи — белые журавли,

Откидываясь немного назад,

Отозвались, явились на пир.

Хозяйка, введя гостей

В почетную урасу,

Разожгла священный огонь.

И все, степенно усевшись в круг,

На толстых белых кошмах

За кумысной чашею круговой,

Поставив перед собой

Всякую изобильную снедь

И желтого масла большую бадью,

Чтоб умилилась Иэйэхсит,

Славословие произнеся,

Шумно, радостно веселясь,

Справили праздник они,

Проводили Айыысыт.

Вот так —

Пристанище обретя

В срединном мире земном,

Размножился этот род.

Тридцать пять проворно-резвых племен

Широко расселились по той земле;

Люди — зоркие,

С лицом впереди,

Чей нос продолговат.

Так возник народ

Уранхай-саха.

Миновал положенный срок —

Первенцы первых людей,

Сотворенно-рожденные дети их

Выравнялись, подросли.

В силу вошел их сын —

Владеющий Серо-стальным,

Неутомимо буйным конем,

Кюн Дьирибинэ-богатырь;

Стрелы и лук — дело его,

Стрельба — забава его.

А дочь — любимица их,

Владеющая Гнедым конем,

Блистающая прекрасным лицом

Красавица Туйаарыма Куо

С девятисаженной косой —

И с ножницами в руках,

И в скачке на резвых конях,

И в плясках, и в играх любых

Проворной, ловкой была.

И время еще прошло...

Заматерел их сын удалой,

Вырос так, что его голова

Доставала нижних ветвей

Лиственницы вековой.

Стройный стан его

В перехвате стал

В пять маховых саженей,

Развернулись широкие плечи его

В шесть маховых саженей.

Сделались голени у него,

Как могучие лиственничные стволы,

Вздулись от мышц

Предплечья его,

Как лиственничные комли.

Солнце он заслоняет спиной,

Ладонью — луну.

На радость матери и отцу

Вырос первенец молодцом,

Стал могучим богатырем.

Как серебряные кольца узды,

Сверкают его зрачки,

Смотрит он в упор,

Как шипом язвит,

Наливаются кровью глаза у него,

Грозно он, нахмурясь, глядит.

Он и часа на месте не посидит,

Распирает сила его,

Потягаться — не с кем ему...

Сухожилия в теле его звенят,

Крепкие суставы хрустят,

То и дело он сам про себя говорит:

— Хоть бы кто нагрянул на нас.

Хоть бы дракой потешился я!..

А неужто до сей поры

Адьарайские племена

Не пронюхали обо мне?

Неужель не слыхали они

Высокого имени моего,

Не завидуют славе моей?

Неутолимая страсть у меня

С нечистью в бой вступить.

Ах, как бы я мечом рассекал

Толстые кожи их!

Я заставил бы корчиться их,

Я бы крепко их обуздал.

Пусть попробуют, нападут —

Я бы их ничком повалил,

Я бы их отхлестал,

Я бы спины им ободрал,

Я, как струны, вытянул бы, шутя,

Становые жилы из тела их!

Верхнего мира абаасы —

Издревле наши враги,

Нижнего мира абаасы —

Шестизубые остроги,

Когда же они

Сюда налетят,

Толстую кожу мою разорвут,

Прольют мою черную кровь,

Ярость мою укротят?! —

Так он вызов на бой посылал

Безмолвствующим небесам,

Буйно шумел, кричал

Бездонным трем пропастям,

Вражду будил,

Беду наклика́л...

Трое суток прошло,

Только солнце всходить начало́,

Только нижняя грань

Слоистых небес

Заиграла

Росыпью золотой,

Вдруг свирепый вихрь налетел,

Все вокруг

Неистово закружив,

Леденящий ветер подул,

Могущий силой своей

Медвежью шкуру в клочки разорвать.

Забушевал ураган,

Заклубил летящую пыль...

Стабунились

Белые облака,

Взгромоздились

Черные облака,

Сбились в огромную тучу одну,

Заслонили блестящий небесный свод,

Затмили солнце дня...

Словно дух раздора

Илбис Кыыса[63]

Неистово крича, визжа,

Словно ворон брани

Осол Уола[64],

Свирепо вопя, кружа,

Сильный западный ветер завыл,

Закрутил,

Сгустил гудящую тьму...

То ли треснуло днище

Подземных бездн,

То ли с треском сломался опорный столб

Девяти небес,

То ли трещиной раздалась

Твердыня средней земли —

Оглушительно раскатился гром,

Молния полоснула во тьме,

День омрачился

Тенью грозы...

В беспечально светлой стране —

На изначальной земле,

Не видавшей инея, снега и льда,

Не знавшей зимы никогда,

Где теплое лето было всегда —

Стужею дохнула метель,

Снеговой буран налетел,

Ледяною крупою

Кипя и свистя,

Ледяными иглами шелестя...

Пополам со снегом буря несла

Гальку речную, красный песок,

Подымая вихри мелких камней,

Подымая вихри крупных камней,

Пастбища завалила она

Грядами брякающих камней...

Осьмикрайняя, о восьми ободах,

Гладко широкая,

Ясно высокая

Изначальная мать-земля

Закачалась на опорах своих,

Заплескалась, словно вода

В берестяном ковше.

Шум, и свист, и гром такие пошли,

Словно треснули, скрежеща,

Железные опоры земли,

Раскололся небесный свод.

Казалось — рушится, грохоча,

Гранитный купол подземных бездн.

Такой был грохот и шум,

Что страх людей охватил.

Кто труслив —

Забился в коровий хлев,

Кто посмелее —

Укрылся в чулан...

Владеющий Серо-стальным конем

Кюн Дьирибинэ-богатырь —

Он-то страха не знал,

Усмехнулся, сказал:

— Нагрянули, вижу я,

Долгожданные гости мои,

Норовящие нам в зятья!

Узнали они, видать,

Высокое имя мое,

Услыхали они, видать,

О доброй славе моей...

С неба ль налетели они

Или вылезли из-под земли?

Позабавимся,

Поиграем теперь,

Повертим, покружим друг друга теперь...

Попыхтят теперь они у меня!

Любого к земле пригну!

Прямо в поле

Прянул из дому он,

Во все стороны поглядел,

Пасмурный озирая простор.

И увидел —

У края средней земли

Под гранью слоистых небес,

У подножья западных гор,

На арангасе[65] большом,

На лабазе, поставленном высоко

На восемьдесят восемь подпор,

Богатырь-исполин лежит на боку.

В восемь сажен, примерно, ростом он,

Шестислойная кольчуга на нем —

Из сплошного железа броня.

Долгополая шуба его

Из облезлых шкур двадцати волов,

Павших от шатуна.

Длинная шея богатыря

Львиной шкурой затянута по кадыку,

На каменной крепкой макушке его

Расплющенная железная шапка,

Как гнездо хотоя-орла,

А поверх ее нахлобучен шлык

Из шкур околевших телят...

Надменно разлегся он на боку.

Безобразная харя его

Стала морщиться, дергаться,

Плюща нос,

Будто силился улыбнуться он.

Из глазницы, узкой, как щель горы,

Красными веками окружен,

Его единственный глаз

Землисто-мутно глядел...

Как подземного мира

Бездонный провал,

Разинув широкий рот,

Высунул он раздвоенный свой

Зелено-синий язык,

Как змею в семь сажен длиной,

Облизнул могучую шею свою,

Выгнутую шею свою...

Огромную голову опустив,

Как пригорюнившийся человек,

Начал без умолку он болтать,

Невнятно, хлюпая, бормотать,

Гмыкая и ворча,

Хихикая, хохоча;

Вдруг загудела земля,

От гула дрогнула даль,

Стоголосым эхом откликнулся лес,

Горы отозвались,

Так забасил он, заговорил

Абаасы-исполин.

Аар-дьаалы[66]!

Ай, испугал!

А я-то с миром пришел

В Айыы Хаана улус,

Где спокойно люди живут

С поводьями за спиной!

А я-то сватать пришел

Дочь Саха Саарын Тойона,

Дочь Сабыйа Баай Хотун,

Ставших матерью и отцом

Под солнцем живущих людей,

Ходящих на двух своих шатких ногах,

У кого лицо впереди.

Сестричку богатыря,

Владеющего Серо-стальным

Неудержимо буйным конем,

Кюн Дьирибинэ-удальца,

Скачущую на иноходце Гнедом,

Блистающую белым лицом

Бедненькую Туйаарыму Куо

Я наметил в жены себе,

Когда ей было три года всего.

Долго ждал я, пока она подрастет,

Изнывал, надеялся я,

Думая — прилечу,

Поцелую в белые щечки ее,

Ми... ми... милую

Невесту мою,

Обнюхаю ее, наконец —

Ню... ню... нюхалочку мою!

Предвкушал я, что лягу с ней,

В неге прижмусь

К драгоценному теплому телу ее,

Лучащемуся сквозь меха одежд!

Думал, надеялся я,

Что ждет она — не дождется меня...

Думал я, что от ожиданья у ней

Одеревенела спина,

Что от долгого ожиданья у ней

Затылок окоченел...

Наконец-то я

Притащился к вам...

Я спешил сюда, я летел,

Я боялся, что Верхнего мира боец,

Трехгранной стрелою

Бьющий стрелец —

Быстроногий Бараанчай[67]

Опередит,

Украдет ее...

И придется мне гоняться за ним,

Драться с ним,

Выбиваться из сил.

Потому-то я к вам спешил,

А быть может — уже опоздал?

Ох, досада...

Ох, горе мое!

Поспешал, беспокоился я,

Как бы не похитил ее

Буура Дохсун-исполин[68]!

Раскатистый гром — под седлом его,

Восемь молний, как плеть, в руке у него...

Грозный детина,

Лихой удалец,

Богатырь — другим не чета —

Неужто опередил меня?

Ухватил невесту мою?

Ох, кручина...

Ох, горе мне...

На вихрящемся с запада на восток

Южном небе — средь верхних абаасы,

Не ужившийся в народе своем

Из-за буйства и воровства,

Улуу Тойона грозного сын

И яростной Куохтуйа Хотун

Уот Усуму Тонг Дуурай[69],

Летающий не на коне,

А на огненном змее своем,

Знаю — зарился

На сестричку твою!

Я боялся, как бы не выхватил он,

Опасался, как бы не выкрал он

Ее из-под рук моих,

Как бы не вынудил он меня

По росе и снегу бродить

Да впустую следов искать.

Потому спешил, торопился я,

Потому летел я, шею сломя...

Может, он уже одурачил меня?

Уродившийся в грозном веке былом,

Угнездившийся на днище самом

Погибельной пропасти Чёркёчёх,

В обители Крови и Трех Теней,

Тимир Дьигистэй[70], мой братец лихой,

Смотри, чтобы надо мной

Птичка ма-алая пролететь не могла!

Поставленный в начале времен

Властелином над роковым

Провалом Ап-Салбаныкы,

Старший мой брат-исполин

Алып Хара Аат Могойдоон[71],

Смотри, чтобы подо мной —

Под нижней моей стороной —

Подрыться и прошмыгнуть не могла

Землеройка — серая мышь!

Владеющий Серо-стальным конем

Кюн Дьирибинэ-богатырь,

Хоть похвальбой раздувался он,

Хоть на бой вызывался он,

Как слыхал я о нем,

Он — еще сосунок,

Тщедушный, хилый с пелен...

Да неужто я не смогу

Подмять его под себя?

А красавицу — сестрицу его —

Беленькую лицом,

Бедненькую Туйаарыму Куо —

Добром отдадут — возьму,

И не отдадут — возьму,

Хыы-хыык!

Гыы-гыык[72]!

Так — издеваясь,

Смехом давясь,

Зияя распяленным ртом,

Как разорванная берестяная лохань,

Огромный абаасы

Возвышался на арангасе своем.

Молча внимал обидным словам

Владеющий Серо-стальным,

Неукротимо буйным конем

Кюн Дьирибинэ-богатырь,

Грозный боец,

Горячий юнец,

Тешащийся отвагой своей...

В теле его закипала кровь,

В темя ему ударяла кровь,

Потемнело от гнева в его глазах.

Как порой осенней

Пороз-олень,

Грузные наклонив рога,

Бросается на врага —

Так у юноши-богатыря,

Словно кривого дерева ствол,

Дюжая изогнулась спина,

Напружилась шея его;

Кудрявые волоса,

На спину падающие волной,

Встали дыбом,

Как дым поднялись,

Задвигались на макушке его;

Вспыхивая серным огнем,

С треском разлетаясь, шипя,

Как из-под кресала с кремня,

Сыпались искры из глаз его,

Будто красного пламени языки

Слетали со скул его...

Страшно он изменился лицом,

Решился на смертный бой.

Так он туго сжал кулаки,

Что затрещали суставы рук,

Как бубен из шкуры коня;

Напряженные сухожилья его

Зазвенели, как десять струн...

Рогатину боевую свою

С широким сверкающим лезвием

Он поставил вверх острием;

Свой длинный тяжелый меч-пальму́

С блестящим, как зеркало, лезвием,

Поставил он вниз острием,

Опираясь на рукоять;

Как высокая земляная гора,

Выгнулся, вздулся он.

Тяжело ногами ступая,

Землю поступью сотрясая,

Прянул он к сыну абаасы,

Прямо под черный носище его,

Под горбатый гнусавый носище его

Сунул кукиш,

Плюнул в лицо;

И соленым, едким словом своим

Стал окатывать, обжигать врага...

Буо-буо[73]!

Вот тебе — вот тебе!

Эй, кривая рожа,

Кровавая пасть,

Голень — ярмо,

Черный плут,

Гораздый на воровство!

Эй, ты, адьарайский сын,

Клочок убегающих туч!

Невидимкин сын,

Колдун кочующих туч!

Я взнуздаю тебя,

Оседлаю тебя,

Брошу навзничь,

Брюхо тебе распорю,

Срок даю —

Последнее слово скажи,

Предсмертное слово твое!

Как могу я тебя поминать,

Коль не буду знать,

Кого я убил,

От какой пуповины ты был рожден?

Как прославлю имя твое,

Коль не буду знать,

Чью толстую кожу я разрубил,

Чью пролил черную кровь,

Чьи кости длинные сокрушил?

Иль гнушаешься биться со мной,

Иль не знаешь — кто я такой?

Я — отпрыск от корня первых людей

На обетованной средней земле,

Сын Саха Саарын Тойона я

И Сабыйа Баай Хотун,

Брат родной

Блистающей светлым лицом,

Прекрасной

Туйаарымы Куо,

Владеющий Серо-стальным

Неукротимо-буйным конем

Кюн Дьирибинэ-богатырь

Вот я сам стою пред тобой,

Готовый шкуру содрать

С широченной твоей спины...

Вот я здесь, снаряженный в бой,

Как с тремя желобками стрела,

Окрыленная с трех сторон

Перьями маховыми орла,

Чтобы бить тебя прямо в лоб! —

Так пропел удалец

И сунул кулак

Прямо по́д нос абаасы.

Исполин подземных глубин,

Испытанный в черных делах,

Отпрянул судорожно от него,

Перекосился весь,

И, подпрыгивая,

По бедрам захлопал себя,

Сотрясая высь,

Завопил, заорал,

Оскалился, ухмыльнулся потом;

Семисаженным своим языком,

Как синим огнем,

Полыхнул, блеснул...

Воя, крича,

Вопя и мыча,

Распалился,

Заговорил, запел...

Аар-дьаалы! Аарт-татай!

Ой, смех! Ой, горе мне!

Ой, страсть! Ой, диво мне!

Я речей таких не слыхал

От людей айыы...

С поводьями за спиной —

Спокойно жили они.

Ах, голубчик — деточка мой!

От земли не видно его,

А смотри-ка, храбрый какой!

С адьараем-богатырем

Спорит он, стоит перед ним?!

Да стоит щелчок ему дать,

Да стоит один пинок ему дать —

И рассыплется он, как роса,

Рассеется без следа...

Кто на помощь к нему придет?

Кто широкой спиною его заслонит?

Что упрямится,

Чем хвастает он?

Да ведь, если на то пошло —

Я и сам

Достойным отцом сотворен,

Не простою матерью порожден! —

С хвостом, как железная острога,

С клыками, торчащими изо рта,

Прародитель всех адьарайских племен,

Родившийся в облезлой дохе,

Прославленный Арсан Дуолай,

Матерый старец — мой грозный отец!

Породившая племя абаасы,

Появившаяся на свет

С деревянной колодкою на ногах,

Древняя Ала Буурай,

Кривая голень,

Железный клюв —

Вот какая мать у меня!

Уродившийся в кровавые дни,

Угнездившийся в пропасти Чёркёчёх,

Любимый братец есть у меня

По имени Тимир Дьигистэй;

Сотворенный в бедово-мятежный век,

Поселенный в неведомой глубине

Бездонного зева Ап-Салбаныкы,

Чудовищный исполин

Алып Хара Аат Могойдоон —

Это мой старший брат.

Хвост, как черный дым,

Постель — как метель,

Когтистая лапа,

Нос — пешня,

Девушка-диво Куо Чамчай,

Богатырша Кыыс Кыскыйдаан[74],

Колдунья подземных бездн —

Это старшая сестрица моя!

Ох, досада моя,

Ох, беда...

А не хочешь ли ты узнать

Собственное имя мое?

Под склоном западных бурных небес

Рожденный в древние времена,

Дух великого моря Муус-Кудулу,

Огнереющего, бездонного моря,

Чье дыхание студено́,

Чья суровая дума грозна,

Исполин Уот Усутаакы[75] —

Вот кто я такой!

Я нагрянул наверняка!..

Красавицу Туйаарыму Куо

Неужель не уступите в жены мне?

Неужель откажете мне —

Родовитому, знатному жениху?

Как стрелу с желобком,

Оперив —

Снарядив,

Как цветочек,

Украсив

И нарядив,

Как олененочка,

Поживей

Приведите невесту ко мне.

Не мучьте такого, как я, молодца —

Не затевайте ссоры со мной...

Не задерживайте удальца,

Или будет бой...

На тебя, как на шурина, я гляжу,

На тебя обиды я не держу,

Как родственника, почитаю тебя,

Не досадую, не сержусь...

А сестру твою

Отдадите — возьму,

И не отдадите — возьму! —

Так он, скаля зубы, пропел,

Безобразно кривясь лицом...

Кюн Дьирибинэ-богатырь

Кинул слово ему:

— Не отдам!

Темный кровавый вор,

Посмотрим, как ты возьмешь! —

Абаасы повторил:

— Если отдадите — возьму

И не отдадите — возьму!

Медлить больше не стали они,

Друг против друга встали они.

Рогатины боевые подняв,

Будто рогами друг друга разя,

Сшибаются два быка, —

Ринулись друг на друга они,

На рогатинах сразились они.

Кованые наконечники их

Рогатин боевых

Изогнулись,

Свернулись в кольцо...

Рогатины боевые свои

Отбросили они,

Да как взялись за мечи,

Да как принялись мечами махать,

Вскрикивая и вопя,

Как поленья, друг друга щепать...

Несокрушима была их броня,

Искрошились у них мечи

По самую рукоять.

Кюн Дьирибинэ-богатырь

Белым своим кулаком

С голову трехлетка быка,

Словно молотом грузным, хватил

Сына подземной тьмы,

Отскочил, увернулся абаасы

От страшного взмаха того,

В полсилы пришелся удар...

Загребистую лапу свою,

Пятипалую лапу туго сжав,

Черным чудовищным кулаком

Величиной со стегно быка,

Он ударил сына айыы,

Шлепнул, как по мокрой земле.

Три дня — три ночи подряд

Кружились, бились они...

Древняя проснулась вражда,

Довременная брань ожила...

Истоптали

Талую землю они,

Искрошили

Мерзлую землю они,

По колено вязли они,

Проваливались по самый вертлюг.

Заколебалась твердыня земли,

Заплескалась, словно вода в ковше,

Накренилась,

Трещинами пошла...

Небывалый поднялся шум,

Необъятный переполох,

Нежданная налетела беда.

Владеющий Серо-стальным

Неукротимым конем,

Кюн Дьирибинэ-богатырь —

Он семь долгих дней и ночей

Увертывался от врага.

Верхняя сила его

Стала ослабевать;

Нижняя сила его

Слабеть начала, сдавать...

Дух свирепого довременного моря,

Бездонного

Муус-Кудулу,

Исполин Уот Усутаакы

Крикнул, дохнул огнем:

— Ах ты, ничтожная тварь!

Недоносок,

Щенок-сосунок!

Долго ты дурачил меня,

Тень твою ловить заставлял!..

Срок проходит

Женитьбы моей,

Срок рожденья

Первенца моего! —

В землю уткнув

Черный свой нос,

Через голову кувыркнулся он,

На́трое

Разорвался, гремя,

И обернулся вдруг

Огненным змеем о трех головах,

О шести когтистых

Лапах кривых;

На серебряный дом людей,

Сверкающий путникам издалека,

На расстояньи дневного пути,

Трехголовый змей налетел,

Левую сторону дома подмял,

Ударом чудовищного хвоста

Восточную сторону развалил;

Прекрасную Туйаарыму Куо,

Которую до сих пор

Укрывали в собольи меха,

Одевали в рысьи меха,

Чтобы пыль не пристала к ней,

Чтоб от солнца не почернела она,

У которой —

сквозь мех дорогих одежд —

Тело просвечивает, лучась,

Сквозь тело тонкие кости видны,

Сквозь кости переливается мозжечок, —

Несчастную дочь айыы

За восьмисаженные

Косы схватив,

Взмыл в высоту трехголовый змей

С кричащей пленницею своей,

С визжащей добычей своей

И падучей звездой

Промелькнул, пропал

За темной гранью земли...

Посланные породить

Тридцать пять племен

На средней земле,

Саха Саарын Тойон

И Сабыйа Баай Хотун,

Обливаясь ручьями слез,

Рыдая, остались одни.

До верхних небес

Долетел их вопль,

Нижний мир всполошился

От крика их.

Из провала подземных бездн

Отродья старухи Ала Буурай,

Выходцы из поддонной страны

Вырвались в Средний мир,

Разграбили, разорили дотла

Селенья детей айыы-аймага,

С поводьями за спиной,

Двуногих,

С лицом впереди...

Погашены их очаги,

Разрушены их дома.

Адьарайские племена

Попрали веленья владык судьбы,

Решения огненного суда...

Как опустили сверху потом,

Как поселили на средней земле,

Словно звонкую стрелу,

Оперив,

Словно копье,

На бой снарядив,

Чтоб улусы солнечные

Защитить,

Чтоб людей от гибели

Оградить;

Как послали

В Средний бедственный мир

Исполина-богатыря,

Которого три мира зовут

Именем таким:

Владеющий Вороным конем,

Стоя рожденным на грани небес,

Стремительный Нюргун Боотур...

Если спросят,

Каков он собой,

Этот избранный богатырь,

Как он — бедный —

С младенчества вырастал,

Как в детстве,

Копье себе мастеря,

Верхнему миру грозил,

Зычно крича, вопя,

Что растопчет его,

Что в обломки его сокрушит;

Как малышом-ползунком,

Еле-еле на четвереньки встав,

Колотушку сделав себе,

Нижнему миру он угрожал,

Что придет, разрушит его,

Обрушит каменный свод;

Как он гулко стучал

О покрышку бездн,

Громом голоса

Оглашая простор

Над перевалами трех дорог[76],

Мычаньем, как дикий бык,

Наполняя темный подземный мир,—

Обо всем об этом олонхосут

Отдельно песнь поведет.

Рот разомкну —

Всколыхну тишину,

Раскрою уста —

Рассказ начну...

Стану песни вам

Старым ладом слагать,

Вспомню о славном богатыре,

Посланном в Средний мир

От нечисти охранять

Доверчивых

Добросердечных людей

Племен айыы-аймага.

Только он на ноги стал,

Только вкривь и вкось зашагал —

Сел на коня,

Полетел, как вихрь;

С севера, с юга

Объехал он

Огромную Землю-мать,

С восхода, с заката

Объехал он

Прославленный свой алас[77],

Осмотрелся кругом,

Осмотрел себя,

Крикнул голосом громовым:

— Вот я вырос!

Я в силу вошел! —

И Верхний мир его услыхал,

И Нижний мир его услыхал...

Снова сяду я среди вас,

Долгий начну рассказ;

Тройной замок отопру,

Трехголосым горлом своим запою...

Если из Верхнего мира в ответ

Через трубы гудящие очагов,

Если из Нижнего мира в ответ

Долетит из-под ваших ног

Одобрительный возглас:

«Но-о!» —

Не пугайтесь,

Внимайте мне.

Это было за гранью древних лет,

За хребтом стародавних лет,

Во мгле незапамятных лет...

Под восьмым уступом

Края небес,

Под седьмым уступом

Белых небес,

Откуда голос не долетит,

Чья не измерена высота,

Где парят железные три кольца,

На которых держится мир,

Где летают девять смерчей,

Где играют десять

Крылатых коней,

Оттуда — с заоблачной крутизны —

Всей земли просторы видны,

Широкая открывается даль;

На необъятном просторе том,

На неколебимой основе его,

Что Средним миром зовут,

На могучей твердыне его,

Что ногою не покачнешь,

Рукою не шелохнешь,

Где броды мелеют

В летний зной,

Где увалы курятся голубизной,

Где степь зеленеет весной,

Там красуется и цветет,

Держащееся на восьми ободах

Сокровенное золотое гнездо —

Окруженное громадами гор

Широчайшее благодатное лоно

Изначальной земли матерой.

Там, на теплом, лучшем месте ее,

Возле печени золотой,

В средоточьи светлом ее,

Где белое солнце

Летом встает,

Сверкая, как медный меч,

Где над горбатым хребтом,

Над покатым теменем гор

Белое зимнее солнце встает,

Сверкая, как медный меч,

Вырванный из ножо́н,

Там — без края и без конца —

Необъятная долина лежит.

Девяносто девять

Могучих рек

Бурливо текут

По долине той;

На обширных аласах ее

Восемьдесят восемь

Кипучих рек

Сливаются в величавый поток;

Там семьдесят семь

Говорливых рек

В зеленеющих берегах,

Словно дети — веселой гурьбой,

За руки схватившись, бегут.

Там бураны

Бывают порой,

Катящие с грохотом

Глыбы камней

С трехлетнюю телку величиной;

Там ураганы бушуют порой,

Катящие камни — величиной

С четырехлетка-быка.

Там обвалы гремят в горах,

Вихри вздымают до облаков

Глинистую белую пыль;

Там россыпи

Красных и желтых песков

Вскипают, клокоча...

Деревья такие огромные там,

Что древняя с них

Спадает кора,

Темные, дремучие там леса,

Заросли непроходимых чащоб...

А далёко — на солнечной стороне —

Высокие сопки стоят,

Каменные горы за облака

Заносят острые скалы свои...

Так необъятен этот простор,

Что птица-журавль

И за девять дней

До края долины не долетит,

Даже быстрая птица-стерх[78]

На блестящих, белых крыльях своих

Эту ширь не в силах перелететь,

Заунывно кричит: — Кы-кыы! —

Сокровенно таится в долине той

Красно-тлеющий камень-сата[79];

Завывая зловеще, там

Летает, кружится

Дух илбис.

Необозрим кругозор,

Неизмерим простор

Великой долины той —

Широкой равнины той;

Прославленное имя её —

Праматерь Кыладыкы[80].

Там степная трава зелена,

По траве будто волны бегут;

Там деревья густо цветут;

Крупной дичи там счета нет,

Мелкой дичи там сметы нет.

В изобильной этой стране

Приволье горлицам и сарычам,

Там кукушки звонко поют всегда...

Но до той поры,

Пока с высоты

Белых неколебимых небес

Великий Айынга Сиэр Тойон

Трех своих любимых детей

На облаке не опустил,

Повелев им жить на средней земле, —

До той поры никто из людей

На просторах праматери Кыладыкы,

На изобильной ее груди

Не построил себе жилья —

Ни берестяной урасы,

Ни дома прочного не воздвиг,

Не зажег в очаге священный огонь;

Никто загона не огородил

Для стада своих коров.

Огромная эта страна,

Грозная изобильем своим,

Свирепая безлюдьем своим,

Еще хозяина не нашла;

Сюда богиня Айыысыт

Еще жизни не принесла.

Полчища верхних абаасы

Приходили сюда без помех,

Адьараи, подземные абаасы

Вольно выходили сюда,

Затевали игры свои.