Чтение онлайн

Чалонер обещал, что расскажет все. "В доказательство моего почтения к Вам я дам Вам наилучший отчет обо всем, что смогу вспомнить". [388] Он выдаст имена сообщников, людей, о преступлениях которых, как он считал, Ньютон знал, и "еще многое другое, но у меня нет времени, чтобы дать Вам весь отчет", поскольку дни летели, приближая начало следующей сессии суда. Но если дать ему место, время и свободу, тогда "я буду рад сделать для правительства все, что в моих силах".

Исаак Ньютон был готов слушать или, скорее, принять во внимание все, что Чалонер пожелал бы сказать ему. В его записях сохранилось четыре письма: три из них адресованы смотрителю, а одно — судье уголовного суда (Ньютон скопировал его в свое досье). С каждым следующим письмом видно, как Чалонера все сильнее охватывает паника. Это была его последняя попытка силой слова убедить Ньютона в том, что он желал представить как истину.

Чалонер начинал спокойно. Еще не осознавая нависшей над ним опасности, он отправил Ньютону записку из двух абзацев, где скорее горестно, чем гневно восклицал: "Я не виновен ни в каком преступлении". О нет, он был просто свидетелем, схваченным за злодеяния других. "Сэр, я полагаю, вы убедились в том, какие дурные люди Пирс и Холлоуэй, — те, кто преступно вовлек меня в большие бедствия, чтобы уйти от ответа за свои злодеяния".

Пятью годами ранее Чалонер избежал наказания благодаря истории о том, что его прежний партнер, Блэкфорд, предал его, чтобы спасти свою собственную шкуру. Тогда, как и теперь, утверждение Чалонера тоже было по большей части истинным. Однако на сей раз проблема была в том, что Чалонер недавно обвинил самого смотрителя в некомпетентности и преступных намерениях. Но ведь смотритель не станет отнимать жизнь у человека из-за этого прискорбного инцидента. "Вы в высшей степени недовольны мною из-за последнего дела в Парламенте", — признавал Чалонер. Но все это случилось, как обычно, по вине других людей, поскольку Чалонер был принужден выступить перед судом "некоторыми персонами против моего желания". [389]

Ньютон прочитал это и … ничего не ответил.

Чалонер расстроился и попробовал еще, на сей раз проявляя большую заботу о том, чтобы его история соответствовала свидетельским показаниям против него. Смотритель думает, что знает правду о ранней карьере Чалонера? Это не так. Он был вовсе не руководителем, а только посредником. Его мертвый (весьма кстати) зять Джозеф Грейвнер был тем человеком, который отвечал за "большие дела по обрезке и подделке". Именно Грейвнер арендовал "большую ювелирную мастерскую на Марк-лейн", укрепив ее "железными прутьями и очень крепкой дверью на лестницу, усиленной железом", так что "двадцать мужчин не могли войти менее чем за час". Там "они изготовляли пистоли сотнями". Какова же роль Чалонера в этом? "Я знал обо всем этом, поскольку он был мне братом, но я ничего не делал". Все, что он получал, было недельное жалованье в сорок шиллингов — деньги на карманные расходы, взятка за молчание.

Чалонер понимал, что придется сделать нечто большее, чем возложить вину за старое преступление на мертвеца. Можно было обвинить Картера и стоявшего за ним двуличного Дэвиса. Что касается пластин солодовых билетов, Чалонер утверждал, что сделал их забавы ради — быть может, чтобы продемонстрировать свое искусство в гравировке, но "если я намеревался что-либо сделать для подделки солодовых билетов, то пусть Бог Всемогущий никогда не примет мою душу". Что до тех, кто был в это вовлечен, — не очевидно ли, что Дэвис замыслил всю аферу? "Я узнал у Картера, — писал Чалонер, — что Дэвис дал Картеру билет, чтобы подделать его" — еще одно стратегически полезное истинное утверждение. Затем, когда Дэвис "обратился к правительству, и раскрыл, что творится такое дело, и получил деньги, чтобы делать разоблачения и дальше", Картер испугался, и Чалонер уничтожил пластины, чтобы успокоить друга. Таким образом, завершал он, "любой беспристрастный человек можно ясно видеть, что Дэвис придумал эту интригу, чтобы вытянуть деньги из правительства".

Что же касается утверждения Картера, будто Чалонер разработал план и выгравировал пластины, то это — купленное лжесвидетельство: "Дэвис приезжает в Ньюгейт к Картеру очень часто и уговаривает его настаивать на том, что он утверждал раньше. Он сказал: "Если мы сможем повесить Чалонера, я получу 500 фунтов … и тогда освобожу тебя". Неужто Ньютон не видит очевидного, вопрошал Чалонер. Подозрение пало не на того: "Мне совершенно ясно что это дело с билетами — часть мошенничества, задуманного Дэвисом, чтобы выманить деньги у правительства".

Наконец тон оскорбленной невинности дал трещину. Чалонера охватила паника. "Я не был виновен ни в каком преступлении за эти шесть лет", — писал он. Его запутали заговорщики и подлецы; судить его грешно. "Если я умру, это будет убийством". [390]

И вновь Исаак Ньютон не пожелал ответить.

Молчание Ньютона терзало Чалонера. Если он не мог заставить смотрителя ответить, не мог увлечь обвинителя своей версией истории, значит, его последнее оружие — дар убеждения — оказалось тщетным.

Он сделал еще одну попытку. На сей раз он написал мировому судье по его делу, г-ну Джастису Рейлтону. В длинном письме он напомнил судье обо всех преступных делах, по которым он давал показания за последние несколько лет. Он в свое время сообщил о подделках банкнот Государственного банка Англии, что побудило правление Банка принять его совет (и просить, хотя и тщетно, прощения для него за прошлые преступления, в которых он обвинялся). Он доложил о фальшивомонетчиках, орудовавших на Монетном дворе. И не следует забывать о печатниках-якобитах, отправленных на виселицу благодаря его свидетельству.

Теперь, сообщал он Рейлтону, он расплачивается за свои услуги короне. "Я был причиной того, что Картера поставили к позорному столбу еще до того, как я обнаружил, где Картер и его жена занимались подделкой монет" — и теперь "их преступная злоба столь велика, что они тайно замыслили оболгать меня перед правительством, будто я собирался заняться подделкой солодовых билетов". Он просил судью вспомнить о его услугах правительству. Если бы он это сделал, то ни "Ваша честь, ни суд не поверили бы утверждениям таких дурных людей [391] против меня".

Ответ Рейлтона не сохранился — вероятно потому, что его и не было: судьба Чалонера была в руках смотрителя Монетного двора. И узник вновь обратился к Ньютону. К концу февраля, когда опасность стала неминуемой, Чалонер написал ему еще два раза. Доказательство против него было не просто ложно, утверждал он, но бессмысленно. Он никак не мог совершить преступлений, в которых его обвиняли. Почему же? Да потому, говорил теперь Чалонер, что он был некомпетентен, не способен выполнить основные требования этого ремесла. "Я помню, что говорил Вам, будто разбираюсь в гравировке, — писал он. — Но, что бы я ни говорил, ни один человек в мире не станет утверждать, что я умею или когда-то умел гравировать плоским штрихом". (Плоский штрих подразумевает использование плоского штихеля с тонкими углублениями на конце; он используется, чтобы проводить параллельные линии, штриховку, которая добавляет глубины буквам или гербам. Эта техника требует значительного навыка, и без нее нельзя было бы изготовить качественные копии солодовых билетов). "Я умею немного гравировать, — соглашался он, — но я никогда не гравировал буквы плоским штрихом или как-либо иначе, разве только дурачился с резцом, как мог бы сделать любой". Чалонер понимал, что тут не все гладко. "Я помню, что сказал Вам однажды, будто умею гравировать и чеканить монету", — признавался он, но он не имел в виду, что Ньютон поймет его буквально. "Я упомянул об этом просто к слову, потому что Тейлор научил меня гравировать штампы, но, умоляю, спросите Тейлора, могу ли я сделать какую-нибудь вещь плоским штрихом".

Это писал человек, который всего несколько недель назад хвастался Лоусону, что нет ничего "исполненного в виде монеты или на бумаге, что он не мог бы воспроизвести с легкостью". Чалонер никогда не упускал случая щегольнуть своими умениями. Его знание теории и практики чеканки было для него основанием публично заявлять о превосходстве над смотрителем. Под этим же предлогом он вынуждал своих союзников, одного за другим, брать на себя львиную долю риска в каждой схеме. Даже в Ньюгейте он склонял свидетелей к своей версии истории при помощи своей репутации, прибегая как к угрозам, так и к обещаниям богатства в будущем, когда неуловимый Уильям Чалонер вновь уйдет от возмездия.