Чтение онлайн

раньше,

чем оказалось бы по человеческим данным), ни одного мгновения адова

времени

не было отдано этим отвратительным силам. Все заполнено шумом --

великим,

действенным, громким выражением победы, жестокости и силы! Шум и только

шум

способен защитить нас от глупого малодушия, безнадежных угрызений

совести и

неисполнимых желаний. Когда-нибудь мы превратим Вселенную в один

сплошной

шум. На земле мы сделали большие успехи. Под конец мы заглушим все

мелодии и

всю тишину небес. Я полагаю, что мы еще недостаточно громки. Но

наука

движется вперед. Ну а ты, отвратительный, ничтожный...

(Здесь манускрипт прерывается, потом -- - другой почерк..)

В пылу литературного рвения я обнаружил, что нечаянно позволил

себе

принять форму большой сороконожки. Поэтому я

диктую продолжение своему секретарю. Теперь, когда

превращение

совершилось, я узнаю его. Оно периодически повторяется. Слух о нем

достиг

людей, и искаженная версия появилась у их поэта Мильтона с

нелепым

добавлением, будто такие изменения облика "в наказание" наложены на

нас

Врагом. Более современный писатель по имени Шоу понял, в чем здесь

дело:

превращение происходит изнутри и его должно считать блестящим

проявлением

той Жизненной Силы, которой поклонялся бы отец наш, если бы он

мог

поклоняться чему-либо, кроме самого себя. В своем нынешнем виде я еще

больше

жажду увидеть тебя и обнять крепко, крепко, крепко.

Подписано: Подхалим

по поручению его Преисподнего Адородия Баламута.

ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Мой дорогой Гнусик!

Через эту девушку и ее отвратительную семью твой подопечный каждый

день

знакомится со все новыми христианами, и при

этом -- весьма умными. Теперь будет нелегко устранить духовные

интересы

из его жизни. Ну ладно, постараемся их извратить. Без сомнения, ты

часто

превращался в ангела света на тренировках. Что ж, пришло время сделать

это и

перед лицом Врага. Мир и плоть обманули наши надежды. Остается

третья

возможность. Если она приведет к хорошим результатам, победа будет --

высший

сорт. Низринутый святой, фарисей, инквизитор или колдун доставляют

аду

больше радости, чем такие заурядности, как тиран или развратник.

Прощупав новых друзей твоего пациента, я считаю лучшим местом

нападения

пограничную область между богословием и политикой. Многие из его

новых

друзей ответственно подходят к социальным следствиям религии. Само по

себе

это плохо. Но и этим можно воспользоваться на благо.

Ты обнаружишь, что многие социально-христианские писатели считают, что

уже на ранней стадии развития христианство

начало искажаться и отходить от доктрины Своего Спасителя. С

помощью

этой идеи мы снова и снова поощряем то представление об

"историческом

Иисусе", к которому различные ученые приходят, устраняя "позднейшие

вставки

и искажения", и которым затем пользуются, противопоставляя его всякому

из

христианских преданий. В прошлом поколении мы поддерживали

концепцию

"исторического Иисуса" на либеральных и гуманистических основах. Теперь

мы

выдвигаем нового "исторического Иисуса" по линии марксизма, мировой

катастрофы и революции. У этих концепций (а мы собираемся менять их

примерно

каждые тридцать лет) множество достоинств. Во-первых, все они

направляют

благоговение человека на несуществующее, ибо каждый "исторический

Иисус"

неисторичен. Письменные источники говорят то, что в них сказано, и к

этому

ничего нельзя добавить. Поэтому после каждого "исторического

Иисуса"

приходится что-то вытягивать из них, преуменьшая одни стороны

и

преувеличивая другие, а также строя гипотезы (мы научили людей называть

их

"блестящими"), з

а которые никто не дал бы ни гроша, но которых достаточно для

появления

целой плеяды новых Наполеонов,

Шекспиров и Свифтов в осенней рекламе любого издательства. Во-

вторых,

все эти концепции измеряют значение своего "исторического

Иисуса"

какой-нибудь специфической теорией, которую Он якобы провозгласил. Он

должен

быть "великим человеком" в современном смысле этих слов, то есть

человеком,

утверждающим что-нибудь сумасбродное, чудаком, предлагающим людям

панацею.

Так мы отвлекаем людей от того, кто Он и что Он сделал. Сначала мы

просто

превращаем Его в учителя мудрости, потом замалчиваем глубокое единство

Его

учения с учениями других великих учителей нравственности. Людям ни в

коем

случае нельзя увидеть, что все великие учителя нравственности посланы

Врагом

не для того, чтобы сообщить им нечто новое, а для того, чтобы

напомнить,

восстановить все древние банальности о добре и зле, которые мир

так

неутомимо отрицает. Мы создаем софистов -- Он выдвигает Сократа, чтобы

дать

им отпор. Третья наша цель -- разрушить молитвенную жизнь посредством

этих

концепций. Вместо подлинного присутствия Врага, обычно ощущаемого люд

ьми в молитвах и в таинствах, мы, в виде суррогата, даем им

существо

вероятное, отдаленное, туманное, говорившее на странном языке и