Чтение онлайн

Как-то в разговоре с сестрой Бари Людмилой я невзначай вернулся к первому браку Алехандрова и попросил её просветить о причинах развода.

— Причина? Одна-единственная! — Категорично заявила она. — Все дело в квартире Афанасия Николаевича. Бари не захотели там прописывать, мотивируя, что он якобы хочет «отхватить» через женитьбу какое-то количество квадратных метров престижного и громадного жилья известного киноактера. И всячески изводили его этим. Вот он и не выдержал…

— Ну а потом, спустя годы, почему он не общался со своим ребенком? Отцовства-то его никто не лишал…

— Так ведь у Бари потом появилась новая семья. Опять же Тюшка родился…

Все это так. Правда, повторный брак у Алехандрова сложился после первого года через четыре. Сын же, любимец Тюша, так вообще родился в 1985 году.

— На мой взгляд, причина семейных и спортивно-карьерных неурядиц крылась в самом Алехандрове, — дал оценку своему приятелю Аркадий Трыбачев. — Как только он начал «звездить», то почувствовал себя единственным и неповторимым. Все уговоры родных и близких о прекращении «гусарства» — это как горох об стенку. Пока играл в главной команде страны, стал числиться «неприкасаемым». Значит, море по колено… Но, между прочим, и после того, как его перевели во второстепенный военный клуб, пить и буянить он, к великому сожалению, не прекратил. Я хорошо помню, когда он приехал в Город на пару деньков, чтобы оформить отъезд матери. Понятное дело, что вечером мы славно «погужевали». Но — тихо и спокойно. Утром же следующего дня мне позвонили и сказали, что Бари в пивнухе на Октябрьском, придя опохмелиться, кому-то наставил фингалов и оторвал воротник пальто. Ему тоже досталось: знаменитую дубленку разодрали, физиономию попортили. Понятное дело, что примчались «менты» и всех бушевавших союзников и противников Бари и его самого «повязали». Но дело в том, что Алехандров-то числился на воинской службе. И наказание ему выносили вояки. Врезали ему 15 суток «губы». Спустя пять дней ранним утром у меня дома раздался телефонный звонок:

— Это Дмитрий Мушаков. Я — главный тренер второй армейской команды.

— Как же, как же, мы вас хорошо знаем…

— Куда пропал Бари? Отпросился на пару дней, а уже прошло семь.

— Он, к сожалению, на «губе» сидит. Ему 15 суток дали…

— Сидит?! На «губе»?! Понятно… Я вылечу к вам первым же рейсом. Встретите?

— Да не вопрос!

Прилетает. Привозим мы его в крепость. Да-да, именно так. Ведь наш Город корнями произрос из воинского поселения, и казарма, и тюрьма находились именно в центре городища, в крепости. Заходим. Сидит дежурный — какой-то старлей. Наш гость представляется: «Так и так, я — капитан Мушаков, приехал из Столицы». Старлей было даже вытянулся. Но когда рассмотрел мушаковское удостоверение, понял, что перед ним-то капитан скорее «спортивный», нежели чем строевой. Напыжился, разговаривать стал высокомерно. Тут я не выдержал и давай на него выступать:

— Вы здесь держите на «губе» олимпийского чемпиона. Капитан Мушаков же так вообще неоднократный чемпион Олимпийских игр и мира. Им гордится вся страна и, конечно, армия и её командующие. Его знают все, и эти все его уважают. Министр обороны с ним за руку здоровается. Он сюда специально прилетел, не ставя никого в известность, чтобы собственноручно наказать нарушителя воинской дисциплины.

Старлей гонор поубавил, проникся значимостью столичного визитера. Заглядываем в камеру к «сидельцу».

Освободители! — Радостно заорал заросший щетиной Бари. — Не могли раньше подсуетиться?

Мушаков от злости аж заматерился. Но что-то действительно делать нужно. И давай я старлея уламывать:

— Поехали в «Айну». Ну что здесь сидеть…

Ресторанчик «Айна» по тем временам числился этаким Лас-Вегасом нашего любимого Города. Завсегдатаи-посетители — от бандитов, карточных шулеров до подпольных дельцов. Партийно-советская номенклатура обходила его стороной, но айновскому застольному изобилию издалека завидовала. Шашлычок, коньяк, хорошая водка, бутылочное чешское пиво, само собой разумеется, «телки» и вытекающие с ними последствия.

Так вот, старлей «сопротивлялся» такому несоциалистическому соблазну недолго. Потом махнул рукой:

— Ладно, никого в комендатуре из проверяющих нет. Поехали.

— Давай и Бари прихватим. Он уже от баланды совсем тощий стал. Спортсмену, тем более хоккеисту, это очень вредно.

— Да вы чо? Ему ещё 10 суток париться. Ни за что!

— Так ведь на часок. Потом привезем вас назад целыми и невредимыми.

Еле-еле уговорили. Приехали в «Айну». И понеслось! Салатики холодные и горячие. Рыба красная, икра черная. Я старлея лично опекаю. Он под хорошую закусь стопку за стопкой опрокидывает. Мы же зубы ему заговариваем тостами: «За армию!», «За офицеров!», «За стойкость!» Да мало ли что плели в экстазе, а водочки-то подливаю, подлипаю. Когда глазки у него сошлись на переносице, говорим, что нужно ехать в аэропорт, Бари провожать. Он недоуменно покачал головой и согласился. Но только — с «телкой».

«Да милый ты мой! Мы тебе хоть троих отрядим»…

В аэропорту, как тогда везде и было, очереди, скандалы, шум, гам. Дошли до командира экипажа и начальника смены. Еле-еле уговорили. Сами же, боясь, что Барькин страж очухается, всё его водочкой «подпитываем»…

В общем, запихнули в отлетающий самолет на Столицу и Алехандрова, и Мушакова. Хорошо запомнил, как в «Айне» Мушаков попытался наезжать на Бари. А тот, сметая еду с тарелок, только приговаривал:

— Молчи, толстый. Это я играю, а ты всё к бортам прижимаешься… Молчи!

Словом, ребята улетели. Невменяемого же старлея отвезли в крепость. И ладушки!

Проходит пара недель, и вдруг в «Айну» бочком так входит человечишко и протискивается ко мне.

— Узнаешь?

Смотрю на него, а вспомнить, ей-ей, не могу. Откуда и почему это я его должен бы знать?

— Да как же так?! Я — тот самый старлей, который вашего знаменитого хоккеиста Бари Алехандрова с «губы» отпустил.

— А-а-а… Вот оно что, — разулыбался я.

_ Тебе смешно. А мне за то, что я отпустил вашего буяна, самому «впаяли» 15 суток «губы». Только сегодня утром вышел.

Ну, на радостях мы его снова накачали до положения риз…

ТРЕТИЙ ПЕРИОД

Борис Александров к весне 1982 года как хоккеист ведущим московским командам уже не представлял никакого интереса. Тяжелейшая травма, хирургическое вмешательство и последовавшее вынужденное ограничение спортом на фоне системных алкогольных запоев превратили некогда крепкого и прыткого хоккеиста в толстобокого неповоротливого боровка. Первое время (когда ещё оставались накопленные хоккейные и «околоспортивные» деньги) он и думать не хотел о какой-либо работе или вообще о дальнейшем существовании. Специфичные собутыльники, бесконечные разговоры о «сволочных бездарях» и, под конец дня, пьяное забвение. В начале вино-водочного марафона фигурировали рестораны. Затем им на смену пришли пивные ларьки, за которыми последовали жуткие московские забегаловки тех лет. Жанна из месяца в месяц терпеливо сносила все его выходки. Правда, любому терпению приходит конец. Весной был поставлен первый ультиматум о возвращении к нормальной жизни.

Наболевшие «как вернуться» и «к какой именно деятельности», по сути дела, сводились к одному единственному: бросить пить. Живительным «благом» оказалось элементарное безденежье. Дружки после иссякшего кошелька тихо рассеялись по другим компаниям. Пить дальше в долг уже не получалось. Идти альметовским путем на кладбище и копать могилы явно не хотелось. Где же выход? Ведь по большому счету Александров в нормальной — не звездной! — жизни ничего не умел. А раз так, нужно возвращаться в спорт, в хоккей. Москва и московские клубы уже не для Бориса. Худая слава и мнение ведущих (и влиятельнейших!) тренеров свое дело, безусловно, сделали. В новые покаянные клятвы и более громкие обещания уже никто не верил. Даже в командах второстепенных. И тут — вот стечение обстоятельств! — неожиданная встреча. Случайна она или нет — это уж одному богу известно.

— Ты?! Это ты, Борька?! — Угольные изломанные брови крепкого, по-спортивному подтянутого человека и вовсе стали «домиком». — Вот это тебя разнесло! С хоккеем — капец, похоронил его? Или как?

— Или как! — С вызовом ответил Борис. — Восстановиться хочу. Только не знаю, где. И с кем. Ты, я слышал, после Высших тренерских курсов возвращаешься в Усть-Каменогорск, в «Торпедо». Я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. Только сразу говорю: в мою команду я буду набирать хоккеистов. Но — не балласт. Так что не намекай. Не пройдет номер…