О Чехове
Шрифт:
Кроме книг Эртеля, Терпигорева, Короленко и Гарина, забылось почти все, что писали сверстники Чехова в восьмидесятых и девяностых годах. Забыты многотомные сочинения Потапенко, Альбова, Дедлова, Алексея и Владимира Тихоновых, Ба-ранцевича, Маслова, Гнедича, Щеглова, Иеронима Ясинского, забыты тысячи и тысячи книг, написанных после него, а его зовущие к милосердию, задушевные книги с каждым годом все сильнее привлекают к себе новые миллионы сердец.
И все же, если бы каждое из его зрелых, подлинно чеховских произведений не было облачено им в такую эмоциональную, поэтическую, прекрасную форму, он был бы так же безнадежно забыт, как и другие писатели его поколения, и его книги были бы засыпаны тою же восьмидесятилетнею пылью, какой засыпаны книги этих далеко не бездарных, но скудных сердцами, мелкотравчатых авторов1.
XIV
¦
…Спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится.
Тригорин в «Чайке»
Чтобы хоть отчасти дознаться, в чем сила и очарование этой чеховской формы, обеспечившей его произведениям долговечность и всемирную славу, попытаемся раньше всего обратиться к черновикам его рассказов и пьес, а также к записным его книжкам, которые, по словам одного из современных исследо 1 Все же, мне кажется, следовало бы издать два-три сборника лучших повестей и рассказов, написанных забытыми беллетристами восьмидесятых - девяностых годов, чтобы современный читатель яснее представил себе, какова была литературная атмосфера тех лет, когда Чехов создавал свои книги. нателей, «представляют собою богатый, чрезвычайно ценный материал для изучения истории и лаборатории писателя»1.
Так как настоящие мои заметки о Чехове предназначены для широкого круга читателей, я не стану воспроизводить здесь свои наблюдения над теми большими поправками, которые Чехов вносил в свои тексты уже после того, как они появлялись в печати. Скажу только, что в истории мировой литературы неизвестны другие случаи таких колоссальных поправок, изменяющих порою самый стиль первоначального текста. В сущности, на все свои произведения, напечатанные в восьмидесятых годах, Чехов впоследствии взглянул как на черновые наброски, которым нужен капитальный ремонт. Он заставил их вторично родиться на свет в новом качестве.
Изучить мириады поправок, внесенных Чеховым в свои ранние вещи в 1900-1901 годах, когда он, готовя их к новому появлению в свет, подчинил их тем эстетическим требованиям, что возникли у него к концу его жизни, - это значит пройти лучшую школу высокого, взыскательного вкуса.
Было бы отлично, если бы молодые писатели, пользуясь полным собранием его сочинений, где указано большинство вариантов, сравнили, например, окончательные и первоначальные тексты его рассказов «Володя», «Толстый и тонкий», «Страшная ночь», «Ворона», «Сонная одурь», «Анюта». Это гораздо сильнее способствовало бы усовершенствованию мастерства начинающих авторов, чем десятки лекций, критических статей и учебных пособий. Здесь воочию видишь, как Антон Чехов вытравляет из каждой страницы безвкусицу Антоши Чехонте.
Всмотритесь, например, в рассказ «Именины», написанный в 1888 году, когда Чехов, молодой и неопытный, впервые попытался создать большое полотно со множеством разнообразных фигур и дать психологический анализ тех сложных ощущений и мыслей, которые переживают на протяжении долгого летнего дня центральные герои рассказа.
Читая «Именины» в журнале, испытываешь досадное чувство: так растянут и многословен рассказ, так перегружен не идущими к делу подробностями.
1 Е.Коншина. Записные книжки как материал для изучения творческой лаборатории А.П. Чехова: Сб. статей и материалов. Вып. 2. Ростов-на-Дону, 1960 (Литературный музей А.П. Чехова, Таганрог).
Можно себе представить, с какой неприязнью Чехов перечитывал этот рассказ в 1893 году, когда его художественный вкус стал благороднее, тоньше и строже. Он выбросил из каждой главы по большому куску, но и это не удовлетворило его. Перечитав рассказ для издания 1901 года, он, уже создавший такие шедевры, как «Ионыч», «Мужики», «Дама с собачкой», снова подверг «Именины» самой суровой ревизии - так что из рассказа оказались изъятыми целых пятнадцать страниц. Благодаря этим изъятиям «Именины» по своей компактности, по фактуре, по стилю в значительной мере приблизились к тем произведениям Чехова, которые написаны в девяностых годах и являют собой образцы лаконизма (7, 530-545).
Записные книжки Чехова, вернее, тетради, куда он заносил для своих собственных надобностей такие эпизоды и мысли, которые могли бы послужить материалом для его будущих книг, превосходно изучены их последним публикатором - Е.М. Коншиной1.
В тетрадях сохранились и другие заметки: отрывки из дневника, денежные счета, адреса, рецепты различных лекарств, - но, конечно, для нашей цели имеют ценность именно литературные заготовки писателя.
Раньше всего бросается в глаза, что здесь он с сугубым усердием коллекционирует, подобно Флоберу, потрясающие образцы человеческой глупости.
«На одного умного полагается тысяча глупых, и на одно умное слово приходится 1000 глупых, и эта тысяча заглушает» (242)2.
«Сколько между дамами идиоток! К этому так привыкли, что не замечают этого» (310).
«Было такое поэтическое венчание, а потом - какие дураки! какие дети!» (258).
«Университет развивает все способности, в том числе - глупость» (250).
Неутомимо регистрирует Чехов глупые слова и дела этих глупых людей.
1Е. Коншина. Указ. соч. С. ИЗ, а также см. ее публикацию «Запис ные книжки» в книге «Из архива А.П.Чехова» (М., 1960. С. 5-148).
2«Записные книжки» Чехова напечатаны в двенадцатом томе полного собрания его сочинений. Поэтому во всех ссылках на «Записные книж ки» в скобках указывается только страница.
Один из них, неизвестно зачем, учит свою дочь фортификации (234).
Другой сечет своего сына за то, что сын получил пятерки
(232).
Третий, чтобы починить свои плохие часы, окунает их в воду, освященную в церкви (281).
Четвертый (хозяин гостиницы) подает постояльцу счет: клопы - 15 копеек (279).
И такие же бессмысленные речи.
«- Отчего умер ваш дядя?
– Он вместо 15 капель Боткина, как прописал доктор, принимал 16» (242).
Глупость в неразрывном сочетании с дрянностью.
«- Честь имею представить, Ив. Ив. Изгоев, любовник моей жены…» (273).
«- Мамаша, вы не показывайтесь гостям, вы очень толстая!» (278).
И страшное засилие бездарных людей, торжествующих свою злую победу во всех областях человеческой жизни. Бездарность в глазах Чехова была самым тяжелым пороком, и в своих записях он часто проклинает ее. Ругательством звучат здесь слова: «бездарный ученый», «бездарный писатель», «бездарный актер». Всякое общение с бездарными для него невыносимая мука. Вот характерная дневниковая запись:
«N. N. литератор-критик, обстоятельный, уверенный, очень либеральный, говорит о стихах; он признает, он снисходит, - и я вижу, что это бездарнейший человек (я не читал его). Предлагают ехать на Ай-Петри, я говорю: будет дождь. Но все-таки едем. Дорогою грязь, идет дождь, рядом сидит критик, я чувствую его бездарность. За ним ухаживают, его носят, как архиерея. И назад, когда прояснилось, я ушел пешком. Как люди охотно обманываются, как они любят пророков, вещателей, какое это стадо! Едет с нами еще другой: действ, стат. советник, нестарый, все молчит, потому что считает себя правым, презирает критика, и потому, что тоже бездарен» (263).