Чтение онлайн

Поэтому если мы имеем дело с каким-то геном этого кода, определяющим, скажем, семейные отношения в каком-то роде, то эту же информационную структуру можно обнаружить и в общественных отношениях тех социальных групп, к которым принадлежат члены этого рода, и в течении физических процессов окружающего мира – от «непредсказуемых капризов» погоды до «хода странного светил».

Это, кстати, является «историко-физическим» обоснованием для зарождавшейся эвереттической астрологии. Название этой новой дисциплины было связано с «классической астрологией» тем, что в обоих случаях предметом ее интереса была связь явлений астрономических и гуманитарно-исторических. Но по сути их интересовали разные вещи – «классическая астрология» искала причинные влияния первых на вторые, а эвереттическая астрология – проявления изоморфизма.

До сих пор она была далека от круга Мотиных интересов, да и сама, как наука, находилась пока в стадии «утробного развития», не сказав еще даже первого внятного своего «Агу!..». (Что-то совсем зачаточное было у Юнга, но физика в те времена высокомерно не обратила на это внимания.)

Но так получилось, что однажды, из-за начавшего моросить дождика, Мотя отменил намеченную прогулку с девочками к роднику и целый вечер писал статью, в которой предлагал рассмотреть структуру греческой мифологии с точки зрения эвереттической астрологии и попытаться найти конкретные «коды-гены» на примере какого-то определенного мифологического сюжета. Статью он разместил в Интернете и, честно говоря, быстро забыл об этой своей идее.

Все его мысли снова вернулись к Кате. Он почувствовал, что теперь должен принять важное решение.

И вот именно тогда, когда Мотя, наконец, обрел новый душевный строй, в котором Катя стала устойчивым символом и наградой за успехи в его постижении себя и мира, и когда он был готов продолжить столь рискованно-стремительно начавшееся между ними сближение в надежде достичь гармонии не только духовной, но и телесной, судьба поставила его перед новым выбором.

Мотя получил предложение из американского Юго-Западного исследовательского института (SwRI, г. Боулдер, Колорадо) от доктора Алана Стерна приехать к нему и поработать «над заявленной мистером Мордехаем Вануну проблемой эвереттической астрологии».

Доктора Стерна она очень заинтересовала в связи с его собственными исследовательскими проектами, которые финансировались НАСА.

Размышляя над этим совершенно неожиданным предложением, Мотя и представить себе не мог, насколько важным является его выбор – согласиться или отклонить предложение Стерна – и для его собственной судьбы, и для судьбы эвереттической астрологии, которой он случайно посвятил один дождливый вечер, написав и разместив в Сети ту небольшую статью…

Размышляя о полученном предложении, Мотя сначала хотел решительно отказаться. Поблагодарить, конечно, это для него большая честь, но ни юридически, ни по сути претендовать на работу в НАСА Мотя не мог. Юридически, потому что в моливосском приюте он отработал только половину срока – один из двух семестров стажировки. А по сути – какой из него исследователь в области эвереттической астрологии, когда он даже квантовую историю толком никогда не изучал!

Да и как он посмотрел бы в глаза Доркону, который был столь приветлив с ним, и как он мог оставить «своих козочек», уже привыкших к ежедневным встречам с ним и ждущих от него новых рассказов и новых походов! И, самое главное, как он оставил бы Катю, возвращение к общению с которой стало теперь целью его жизни?

Однако отказаться решительно он не смог – понимал, что такие предложения тоже бывают совсем не часто. Он вообще впервые оказался замеченным с высоты такого научного Олимпа, как НАСА!

И снова тоска одолела его. Не знал он, на что решиться, что делать? Глядя вокруг, он думал: «Как весело скачут козлята, а я сижу недвижим!»

Между тем лето уже клонилось к осени, и скоро никакого выбора у Моти не будет – в первый понедельник третьей недели сентября начнется новый учебный год, и всякие планы о перемене места нужно будет оставить…

И тут случай снова вмешался в его судьбу. Выйдя однажды из дверей приюта вместе с группой своих воспитанниц, чтобы отправиться на песчаный пляж Эфталу, Мотя увидел туристический автобус, который привез туристов из Митилен. Вообще-то, это не было большой редкостью – «Дом учительницы с золотыми глазами» значился во всех туристических справочниках, и любопытные взгляды туристов были привычны его обитателям. Но на этот раз Мотя почувствовал, что сердце выскочить хочет и тает душа – у автобуса стояла Катя!

Оказалось, что заболел гид, который обычно возил эту экскурсию, и Катя согласилась его заменить. Конечно, она помнила, что именно в этом приюте работал Мотя, но думала, что он на каникулы уехал домой, и совершенно не надеялась его встретить.

Память о той сикамийской встрече на вилле Доркона жила в Катиной душе как в оранжерее – в тепле и покое, но обращалась к ней Катя нечасто. Образ черноволосого красавца, с которым вдвоем они преобразили Камо, стал для нее чем-то абстрактным. Также, как абстрактными были уже и хранившиеся в той же оранжерее образы теплых рук Деда Мороза, подарившего когда-то ей куклу, улыбки детдомовской мамы, целовавшей ее перед сном, и беззащитных, но бездонной глубины, глаз старого музыканта, которому она принесла розу на концерте в Консерватории.

Но все эти абстракции относились для Кати к таким ценностям, потеря которых делала ее существование духовно нищенским и совершенно никчемным.

И вот вдруг образ из душевной оранжереи воплотился в живого человека, живо объяснявшего что-то бойкой девчушке, вышедшей вместе с ним и подружками из двери приюта, а сейчас застывшего как соляной столб и смотрящего на нее волшебным взглядом, будто исходящим с фаюмского портрета.

Очнувшись от поразившего их столбняка, Катя и Мотя быстро побороли свое смущение и уже через четверть часа вместе с туристами и Мотиными воспитанницами оказались в порту. Туристы, естественно, тут же разбрелись по сувенирным магазинчикам. А девочки заняли несколько стоящих у самой воды столиков чудесного кафе «Осьминог» и, наслаждаясь мороженым с печеньем и чаем, принялись обсуждать приплывавшие и уходившие в море лодки и катера, с лукавым любопытством поглядывая на своего воспитателя, о чем-то явно важном беседующего с приехавшей на автобусе красавицей из Митилен.

Рядом с ними лежала собака – очень милый «дворовый терьер» с большими лохматыми ушами, вывалившимся из-за жары длинным красным языком и очень внимательным взглядом. Иногда казалось, что собака принимает участие в разговоре – красавица что-то говорила ей на русском языке и пес или утвердительно кивал, или отрицательно мотал головой, а однажды и вовсе поразил девочек тем, что по просьбе хозяйки сходил к автобусу и принес ей в зубах ее блокнот и авторучку!

А разговор за столиком и вправду был очень важным для обоих – Катя и Мотя поняли это сразу. Как сразу поняли они и то, что каждый из них сам уже пережил раньше, а теперь они осознали это и вместе, как только встретились глазами – их судьбы являлись скованными звеньями одной цепи.

Они не произнесли ни слова об этом, потому что слова нужны там, где чувство зыбко и сомневается в себе, где нет уверенности, что тебя понимают, а их глаза за одно мгновение удостоверили друг друга и в силе чувства и в прочности звена, соединившего их судьбы.

А слова им, конечно, потребовались. Ибо слова – это ярлычки, иконки, которые мы вешаем на свои мысли и чувства, чтобы проявить их во внешнем мире, при общении друг с другом там, где речь идет об опыте нашего индивидуального переживания. Общее слов не требует – и взаимная любовь, и взаимная ненависть понятны и ясны без слов. Но не «все вокруг колхозное», есть много и такого, что только «мое». Внутри себя мы пользуемся образами и у каждого они свои, а вот, прицепив на них бирки-слова, мы «выходим в люди» со своим товаром…