О чувстве юмора и остроумии
Шрифт:
У А. К. Толстого в «Истории государства Российского» сказано о татарском нашествии и княжеских междоусобицах так:
Плоха была услуга, А дети, видя то, Давай тузить друг друга, Кто как и чем во что. Узнали то татары Но, думают, не трусь, Надели шаровары, Приехали на Русь.Всё тот же прием — контраст между портными драматизма, трагическими событиями русской истории и нарочито упрощенной, бытовой лексикой, то есть смешение стилей.
Смешение стилей использовал А. К. Толстой и в другом своем сатирическом стихотворении — в послании к председателю комитета печати М. Лонгинову, запретившему издание книг Дарвина в России.
Правда ль это, что я слышу? Молвят овамо и семо, Огорчает очень Мишу Будто Дарвина система? Полно, Миша, те не сетуй Без хвоста твоя ведь ж… Так тебе обиды нету В том, что было до потопа. …И ещё тебе одно я Здесь прибавлю, многочтимый: Не китайскою стеною От людей отделены мы. С Ломоносовым наука Положив у нас зачаток, Проникает к вам без стука мимо всех твоих рогаток. Льет на мир потоки света И, следя, как в тьме лазурной Ходят божии планеты Без инструкции цензурной, Кажет нам, как та же сила Вся в иную плоть одета В область разума вступила, Не спросясь у комитета.Обращение «многочтимый» — это, разумеется, ирония. Но, пожалуй, главное средство, которое придает этим строкам сатирическое звучание, — это полные внутреннего пафоса слова о мощи науки, контрастирующие и оттеняющие бледность и невыразительность казенно-бюрократической терминологии тупого чиновника («ходят божий планеты без инструкции цензурной»).
Еще одна разновидность этого приема — псевдоглубокомыслие, то есть употребление высокопарных выражений, сложнейших словесных конструкций и грамматических оборотов для выражения тривиальных истин, плоских мыслей, пошловатых сентенций.
Непревзойденным образом такого рода остроумия были и остаются афоризмы Козьмы Пруткова и некоторые его пародии:
Мне в размышлении глубоком Сказал однажды Лязимах: Что зрячий зрит здоровым оком, Слепой не видит и в очках.Мысль этого четверостишия предельно проста; никто по сомневается в том, что зрячий видит лучше слепого. Подобные утверждения имеют нулевую информационную ценность. Совсем незачем ссылаться при этом на носителя звучного древнегреческого имени — Лизимаха. Сочетание глубокомысленной формы с ничтожным содержанием, контраст между ними — такова структура этого четверостишия, обусловливающая его остроумие.
Смешением стиля осознанно или неосознанно пользуются очень широко многие люди: так, иногда бывает довольно остроумно перенесение военно-стратегической терминологии на область любовных или семейных отношений. Однако в последние годы такое перенесение превратилось в штамп, потеряло свежесть и неожиданность — стало просто пошловатым.
Литературные критики в полемическом азарте, желая уязвить своего противника, переносят церковную терминологию и терминологию похоронных обрядов в область литературоведения.
Эффект остроумия достигается и в тех случаях, когда архисовременные события описываются устаревшим языком, с обилием славянизмов или даже летописным слогом. И наоборот — мелкие бытовые факты излагаются замысловатым «научным языком», с огромным числом латинских терминов.
Тот же эффект получается, если пересказать современным «стиляжным» жаргоном какое-либо произведение классической литературы или народную сказку («Волк, со страшной силой хиляя по лесу, встретил чувиху в потрясной красной шапочке» — М. Розовский).
«Энеида» И. П. Котляревского — один из великолепных образчиков «смешения стиля»; на смешении стилей построена книга Марка Твена «Янки при дворе короля Артура», комедия М. Булгакова «Иван Васильевич».
«Мои воспоминания» академика А. Н. Крылова отличаются, кроме прочих достоинств, искрящимся остроумием. В этой книге неоднократно использован прием несоответствия речевого стиля и окружающей обстановки. Возьмем, например, такой эпизод. Получив от морского министра официальную бумагу с требованием дать разъяснение по поводу какого-то нелепого и безграмотного анонимного доноса, возмущенный А. Н. Крылов передал морскому министру: «Если его превосходительству угодно копаться в г…., то пусть ищет себе г…. чиста». Контраст между чопорной, официальной обстановкой морского министерства, обращением «ваше превосходительство» и грубым натурализмом последующих слов составляет соль этого ответа.
В другом месте А. Н. Крылов рассказывает, как он добился денежного ассигнования на строительство канализации для Царскосельской обсерватории. Чтобы преодолеть бюрократическую инертность министерства финансов, Крылов в рапорте указал, что существует угроза здоровью его императорского величества, и на недоуменный вопрос министра отвечал: «Так точно, г… жидкое и твердое стекает прямо в реку, питающую дворцовый водопровод». И здесь тоже вся соль ответа в контрасте между церемонной напыщенностью слов об августейшем здоровье и последующим простым словечком. Любопытно, что в повторных изданиях книги благонравные редакторы заменили «неприличные» слова, и сразу же вся пикантность крыловских демаршей исчезла. В приведенном выше стихотворении А. К. Толстого неудобопроизносимая рифма к слову «потопа» остроумна только благодаря контрасту, благодаря «смешению стилей».
Без такого контраста в грубых, бранных словах не может быть ничего остроумного, и люди, склонные к частому употреблению ругательств, как правило, лишены остроумия и чувства юмора. И наоборот, эффект может быть достигнут умолчанием, намеком на бранное или недозволенное слово. Это уже следующий прием остроумия.
Возможно, что некоторым пуристам приведенные примеры покажутся недостаточно эстетическими и дурно пахнущими. Однако мы не сочли возможным обойти ^стыдливым молчанием категорию шуток, которая занимает большое место в общем потоке речевой продукции этого типа. И если упомянутые намеки оскорбляют вкус отдельных ревнителей приличий, то мы в оправдание свое заметим — все примеры взяты нами из весьма почтенных литературных источников.
В одном из романов Э. Казакевича есть такая фраза: «Идите вы к…, и он назвал весьма популярный в России адрес». Читатели неизменно улыбаются в этом месте. Если бы Казакевич привел дословно бранное выражение, то в этом не было бы ничего смешного. А намек — пусть даже весьма прозрачный — на фразу, которую не принято произносить в обществе, хотя и широко известную, несомненно остроумен.
В повести Колдуэлла «Случай в июле» рабочий, вспоминая об одной девице, говорит так: «Оказалось, что она но прочь, да еще как не прочь». И здесь можно бы скапать прямо и внятно, чего хотела сексуально-агрессивная девица. Однако писатель нашел форму прозрачного намека, не прибегая к уточнениям.
С. Н. Сергеев-Ценский в «Севастопольской страде» удачно применил тот же прием. У унтер-офицера одного из кавалерийских полков был прекрасный скаковой жеребец но кличке Перун. (Пышные имена лошадям давали, разумеется, офицеры.) Но солдаты, не посвященные в тонкости древнеславянской мифологии, кличку эту переделали, добавив внес только одну букву. Что это за буква и какое получилось слово — предоставлено догадаться читателю. Впрочем, это нетрудно сделать. Примененный прием — намек. Остроумие его усиливается еще и тем, что звучное имя древнеславянского бога уж очень сильно контрастирует с грубоватым простонародным словечком, которое получается при добавлении одной-единственной буквы. Так что здесь — соединение двух приемов остроумия, которые взаимно усиливают друг Друга, и суммарное остроумие от этого только выигрывает.