Чтение онлайн

Героизм заключался в том, что, уже не надеясь на помощь, забытые гарнизоны стояли так же твердо, хотя хорошо знали, что не сегодня-завтра обрушится на форты несметная сила. Отступать было некуда – за спиною было грозное, бурливое море. Впрочем, никто и не собирался отступать.

Война на Кавказе шла так, как совершалось все в империи Николая Павловича. Кнутобойцы в генеральских эполетах пользовались наибольшим расположением и доверием императора. Им и вручено было высшее командование, хотя ничего не знали эти командиры, кроме шагистики и шпицрутенов.

Император был свято убежден в чудодейственной силе созданных им порядков: ведь война велась победоносно. Самодержец верил в свое великое предназначение. Об этом не уставали говорить и придворные, и военный министр, и генералы, которым он повелел учредить на Кавказе черноморскую береговую линию.

Стоя у карты, он сделал величественный жест рукой:

– Надо отрезать непокорных от моря. Отсюда пойдет последнее наступление в глубину страны.

Николай Павлович неоднократно говорил и повторял: «Нечего нянчиться с дикими!»

Так говорил царь, суливший смерть или рабство народам Кавказа. Черноморская береговая линия была началом замыслов его величества. Укрепления, организованные в 1837 году, чудом держались три года.

И вдруг военный министр граф Чернышев испросил срочной аудиенции.

Аудиенция состоялась поздним вечером девятого апреля 1840 года. Министр был бледен и растерян.

– Ваше императорское величество, – начал доклад граф Чернышев, – мне выпал тяжелый долг всеподданнейше доложить вашему величеству…

Николай нахмурил брови.

– На черноморской береговой линии, – продолжал министр, – в ночь на двадцать второе марта пал форт Михайловское. Прискорбное известие только что получено через фельдъегеря.

Император отбросил карандаш, который держал в руке.

– А гарнизон? Что делал гарнизон?

– Гарнизона более не существует, ваше величество. Когда неприятель ворвался в укрепление, осажденные взорвали пороховой погреб…

Царь склонился к карте.

– А береговая линия? – спросил он, и в вопросе его почувствовался страх.

Но карта давала ясный ответ: с падением Михайловского форта перестала существовать вся береговая линия, как будто не сам император приказал ее воздвигнуть.

И Николай Павлович впал в ярость. Министр почтительно слушал, пока император выкрикивал ругательства и проклятия. Потом царь прошелся по кабинету и опять уставился на военного министра.

– Экспедицию! Срочно снарядить экспедицию, которая восстановит береговую линию и, пройдя в глубь территории, покарает этих дикарей! Экспедицию! – вдруг на высоких нотах кончил Николай Павлович.

– Так точно, ваше императорское величество, – поддакивал военный министр. – Немедленно снарядить экспедицию… Не ручаюсь, однако, за сроки. Вблизи нет достаточного количества войск, мало запасов.

– Не потерплю ни минуты промедления! – оборвал царь. – Какие полки расположены поблизости?

– Тенгинский пехотный полк, ваше величество.

– Какой дивизии? Где расквартированы остальные полки?

Министр едва успевал отвечать. Царь требовал войск, приказывал перебросить форсированным маршем воинские части, находившиеся в Крыму.

Военный министр не возражал. Так родился план новой, грандиозной экспедиции. Штабная машина заработала. На Кавказ поскакали фельдъегери. Собранные наспех войска должны были врезаться в плохо разведанную территорию, не имея ни боевого снаряжения, ни опоры за собой. Полки должны были начать эту экспедицию измученные длинными маршами. Император требовал только одного – быстроты. Никто не занимался разработкой планов похода, никто не знал его конечных целей. Начать боевые операции должен был Тенгинский полк, оказавшийся ближе всех к месту катастрофы.

А с Кавказа приходили в столицу все новые известия. Так узнали историю гибели Михайловского гарнизона. Узнали и имя рядового Тенгинского полка – Архипа Осипова: это он добровольно вызвался взорвать пороховой погреб в ту минуту, когда неприятель ворвался в укрепление…

Петербург полнился слухами. У редактора «Отечественных записок» продолжались утренние собрания журналистов. Иван Иванович Панаев каждый раз являлся с ворохом кавказских новостей, неведомо откуда взятых. Иван Иванович был в приподнятом настроении.

– Господа, – ораторствовал он, – военные авторитеты наши настаивают на полном пересмотре стратегических планов…

– И вас, Иван Иванович, по сему поводу на совещания приглашают? – улыбнулся Краевский.

– Дело не в совещаниях, – продолжал Иван Иванович. – Для совещаний, кажется, и времени не осталось… Россия может потерять все приобретенное на Кавказе. Мне наверное сказывали, что генерал Граббе, осмелившийся критиковать распоряжения его величества, получил грубейшую отповедь… Куда же мы идем? – Иван Иванович вскочил с кресла. – Наши министерские стратеги занимаются вахтпарадами да церемониальными маршами и шлют на Кавказ бездарные инструкции, а я им говорю: знали бы вы противника, как некий штабс-капитан Максим Максимыч, да познакомились бы хоть когда-нибудь с нравами и обычаями горцев, как знает их автор нового романа, поручик Лермонтов…

– Что о нем-то самом слышно? – спросил Краевский.

– Под величайшим секретом могу сообщить: дело о нем, кажется, закончено. Ожидают пустякового наказания…

– Все у Лермонтова не вовремя выходит, – сказал Краевский. – Когда отношения с Францией на ниточке висели, вздумал стреляться с сыном посла. Теперь, когда Россия терпит поражения на Кавказе, Михаил Юрьевич…

В кабинет вошел без доклада Владимир Федорович Одоевский.

– О Лермонтове идет речь, господа? Читаю его роман, ночь не спал. Однако же понять не могу: откуда у молодежи нашей этакое холодное отчаяние? Нет, мы иначе начинали… А какой талантище – боже мой, какой сердцевед! И эта несчастная дуэль… Сохрани бог, чтобы не упекли его на Кавказ! Там, говорят, готовится ужасное кровопролитие. – Владимир Федорович отвел в сторону Краевского. – Надеюсь, «Отечественные записки» не замедлят с рецензией?

– Белинский, быв у меня вчера, сулил написать необыкновенную статью.

– Прекрасно! – одобрил Одоевский. – Ему мыслей не занимать стать, а ведь и в самом деле есть о чем поговорить в связи с романом. Современные герои не боятся явиться на суд нравственности со всеми своими душевными язвами… А каково в подробностях мнение Виссариона Григорьевича?

– Ну, батенька, разве Виссариона Григорьевича поймешь, когда он впадает в восторг… Признаюсь, в таком градусе я его давно не видел.

– Любопытно будет почитать его статью, – сказал Одоевский. – Первые отзывы о романе, которые я слышал, немало меня удивили. Говорят, представьте, безнравственная книга.