Чтение онлайн

"…Мы попрежнему живем… попрежнему живем, не отступая от заведенного порядка, изо дня в день, и не можем ни заметить, ни проследить этих перемен… Нам… нам нехватает для них досуга. У нас… у нас нет мужества. Этому не обучают в школах и колледжах, и мы не знаем, как за это взяться. Одним словом, мы чертовски деловые люди…

…Право же — у меня есть основания полагать, что такая однообразная жизнь, изо дня в день, может примирить человека с чем угодно. Ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего не знаешь: это факт. Мы принимаем все, как нечто само собой разумеющееся, так и живем, и в конце концов все, что мы делаем — хорошее, дурное или незначительное — мы делаем по привычке" [8] .

Дикенс с горечью изобразил жизнь, которая неуловима чувствами, как серая черта на сером фоне. При этом он высказал, в конечном счете, правду о социальной привычке (в условиях капитализма).

Привычка не исключает из повседневной практики ни сенсаций, ни бессодержательных волнений. Но сенсация, шумный успех или провал в общественных, в личных делах или в искусстве оставляют на общей бессмыслице жизни не больший след, чем опьянение от водки в жизни какого-нибудь отчаявшегося труженика или опьянение от шампанского в жизни развращенного, скучающего богача.

Гете прекрасно обрисовал это жизненное чувство, как оно проявлялось в филистерской германской буржуазии его времени:

Люблю послушать я, как в праздник соберутся

Потолковать о битвах, о войне,

Как где-то в Турции, в далекой стороне,

Народы режутся и, бьются.

Стаканчик свой держа, стою перед окном,

И барки по реке проходят предо мною;

А после к вечеру иду себе в свой дом,

Благословляя мир спокойною душою [9] .

Стиль и техника сенсации с тех пор радикально изменились. Но ее социальная функция в общем явлении буржуазной "привычки" сохранилась все та же: на фронте империалистической войны 1914–1919 годов погибали миллионы людей, и этот факт воспринимался филистером, бюрократа часки закосневшим даже в своем быту, как нечто "вполне естественное", если даже в числе жертв были его сыновья или братья: "сенсация" ежедневных сводок с фронта лишь постепенно подтачивала прочность обывательской привычки.

Быть может, противоположный пример позволит нам лучше пояснить нашу мысль. Когда судьба одного человека, несправедливо осужденного Дрейфуса, была, воспринята сначала передовой интеллигенцией, а затем и массами, как факт ненормальный, который нельзя просто отметить, с тем чтобы о нем больше и не думать, во Франции возник общегосударственный кризис. Из этого видно, что движение протеста и сенсация — это взаимоисключающие противоположности, хотя некоторые их внешние черты иногда кажутся сходными. Чувство возмущения восстает против бюрократической привычки, воспитанной стихийностью капитализма, призывает к осознанию общих причин, породивших явлений, которое возбудило негодование; сенсация же, вызвав скоропреходящий шум, позволяет, людям вернуться к повседневной привычке и, внося в быт известное разнообразие, только поддерживает этим и укрепляет буржуазный принцип стихийности.

3. Трагедия и трагикомедия искусства при капитализме

Привычка, докука которой смягчена сенсацией; тупость мысли и чувства, которому опьянение придает своеобразный вкус — Именно этого требуют от искусства классовые интересы буржуазии.

Тип писателя — ловкого специалиста, умеющего заинтриговать, заинтересовать, возбудить и успокоить, — стихийно порожден капиталистическим разделением труда. Классовые интересы буржуазии ускоряют и усиливают формирование такого художника как общественного типа. Сила объективных социально-экономических факторов очень велика, — и все же обусловленный ими процесс художественного вырождения встречал немалое противодействие. Как показал Энгельс, величие людей Возрождения, Леонардо да Винчи и Микель Анджело имеет обоим источником то, что они еще не подпали под действие капиталистического разделения труда. Позднейшие представители буржуазной идеологии шаг за шагом теряют это преимущество, которым обладали люди, работавшие в период неразвитого капитализма. Но и великие люди позднейших времен чувствовали, что жизненные интересы культуры зависят от того, сумеют ли ее представители сохранить человеческую, разносторонне развитую индивидуальность, от их связи с различными сторонами народной жизни, от активного участия в различных областях общественной деятельности), — словом: от сопротивления тем уродствам, которые влечет за собой капиталистическое разделение труда. Подобно тому, как народные революции последних веков, и прежде всего революция 1793–1794 годов, завоевывали буржуазную демократию вопреки буржуазным верхам, так и борьба за идеологический прогресс шла в XIX столетии в непрерывной борьбе с объективными условиями капитализма и субъективными требованиями господствующего класса.

Свифту и Вольтеру, Дидро и Руссо, Лессингу и Гете удалось отстоять от потопления в буржуазном варварское прекрасные острова человечной культуры. Но социальный процесс не может быть остановлен, и даже такие гениальные и героические усилия и индивидуальные успехи в обороне от пошлости не могли не остаться единичными случаями. Капитализм, победоносный в экономике, все больше сламывал сопротивление защитников культуры. По мере воцарения товарного хозяйства, все культурные цата ости превращаются в товары, а их производители — в частичных, капиталистически обуженных специалистов.

Несмотря на общность признаков, описываемое явление может показаться противоположным тому пути к бюрократизму, о котором мы рассказали выше. В одном случае усиливающаяся неспособность к живому восприятию, усыхание чувства, образование рационалистически-формальной рутины; в другом случае — все больший культ восприятия, все большее устранение от всего, что выходит за пределы чистого ощущения. Писатель становится специалистом по части восприятия, виртуозом непосредственности, регистратором душевной жизни.

Но в современном буржуазном обществе есть тенденции, сближающие эти контрасты. Начиная с натурализма, мы видим целый ряд "направлений", которые стремятся превратись искусство в "науку", понимая эту задачу, как устранение из литературы какого бы то ни было проявления творческой индивидуальности. Любопытно, что основатели немецкого натурализма критикуют субъективность Золя и стараются очистить и "улучшить" его принципы, изгоняя из своих работ все хоть сколько-нибудь индивидуальное. "Новая вещность", "монтаж" и "фактография" презирают способность к индивидуальному восприятию и, действительно, заходят в подражании стилю протоколов несравненно дальше своих предшественников — натуралистов XIX века. Худшие качества схоластов и педантов, представляющих бесконечно умножающиеся "частные отрасли" буржуазной социальной науки в период упадка, — мелочный эмпиризм, бюрократическая специализация, отчуждение и отрыв частных задач от живой связи с основными проблемами жизни, — возводятся здесь в добродетель художника.

Но талой откровенный и решительный "неонатурализм" — второстепенное явление в искусстве; оно интересно тем, что показывает, как сходятся крайности — культ чисто непосредственного восприятия и засушенной "научности" — в самой литературе. Но, если б даже не было примеров настолько очевидных, все равно нельзя было бы скрыть того фетишизирующего влияния, какое оказывает превращение всех продуктов в товары "а литературу, как бы в ней ни подчеркивалось субъективное начало. Непосредственность восприятия, "свой особенный голос", — это ведь тоже "потребительская ценность", необходимая для рыночной ходкости, для "меновой ценности" произведения литературы.

В самокритических мотивах литературы времени декаданса (позднее мы покажем, что определенный вид самокритики для нее характерен) не раз появляется сравнение художественной профессии с проституцией. Не входя в оценку этого самобичующего сравнения с других точек зрения, можно сказать, что с экономической стороны оно безупречно: в обоих случаях в товар превращаются человеческие ценности, наиболее неотделимые от личности.

Это сравнение встречается в остроумной одноактной пьесе Артура Шницлера "Литература"; воплощенное в театральное действие, оно становится особенно наглядным и убедительным. Расскажем содержание пьесы.

Между писателем и писательницей завязываются любовные отношении. Конечно, каждый из них попользует свои переживания для того, чтобы написать роман. При этом оба, конечно, используют "подлинные документы" любви. Поэтому, к обоюдному удивлению и досаде, в оба романа попадает вся их любовная переписка. Он вне себя от нравственного негодования: женщина ухитрилась первом опубликовать его письма и этим обеспечила за собой преимущественное право на их дальнейшее литературное использование. Но ч она рассержена не меньше: ее партнер додумался сохранить копии всех писем, тоже рассчитывая заранее на их литературную утилизацию.