О, Иерусалим!
Шрифт:
Сионизму она посвятила всю себя.
И нынешний вечер был для нее апогеем ее жизни и борьбы, оправданием всего ее существования. Так важны были для нее эти минуты и так сильны охватившие ее чувства, что общительнейшая из женщин предпочла провести этот вечер в одиночестве. Не расставаясь с сигаретами и выпивая одну чашку кофе за другой, Голда Меир отмечала в своем блокноте каждый поданный в ООН голос, приближавший осуществление мечты всей ее жизни.
Неподалеку от дома Голды Меир тридцать наиболее рьяно разыскиваемых англичанами людей прильнули к старенькому радиоприемнику "Филипс", стоявшему в центре обеденного стола, посреди тарелок с яичницей, вместительных медных кофейников и водочных бутылок. Всего в нескольких стах метров от этой комнаты, обнесенный колючей проволокой, располагался штаб британской тайной полиции, которая уже два года безуспешно рыскала по всей Палестине, гоняясь за этими тридцатью.
Во главе стола сидел тот, кто собрал этих людей. Его череп украшали редкие волосы, могучая грудь колыхалась при каждом слове. Он был борцом в цирке, десятником на каменоломне, маклером по торговле произведениями искусства, журналистом и доктором философии. Однако отнюдь не эти разнообразные способности вызывали восхищение его товарищей и побуждали британскую полицию упорно его разыскивать. Ицхак Саде был духовным вождем Хаганы, подпольной армии евреев, и создателем ее ударных отрядов — Пальмаха.
Ицхак Саде сформировал Пальмах в соответствии со своими принципами. Это была армия, где не придавали значения мундирам и знакам различия, не знали муштры и чинопочитания; это была армия, где у старшего по званию была только одна привилегия — погибнуть раньше других.
Когда голосование в ООН началось, кто-то спросил Ицхака Саде, какой, по его мнению, будет результат.
— Какая разница? — спросил он. — Если результат будет в нашу пользу, арабы начнут войну.
Эта война, — продолжал он, оглядывая своих офицеров, — обойдется нам в пять тысяч убитых. — В наступившей тишине он добавил: — Если же голосование окажется не в нашу пользу, тогда мы начнем войну.
Никто не ответил. По радио стали передавать ход голосования.
Ицхак Саде протянул руку к бутылке и налил себе стакан водки. Подняв его, он сказал с грустной усмешкой:
— Друзья мои! Положение настолько серьезно, что следует подымать тост за каждый поданный голос.
В аппаратной Палестинского радиовещания с телетайпа снималось сообщение о каждом голосе, поданном за или против раздела. Курьер-еврей тут же хватал полоску бумаги и бежал через крохотный дворик в помещение студии радиопередач на иврите. Курьер-араб брал другую копию и мчался через тот же дворик в студию передач на арабском языке.
Хазем Нуссейби переводил сообщение на арабский и передавал нетерпеливо ожидавшему диктору. Подсчитывая в уме голоса "за" и "против", Нуссейби думал: "Дело может обернуться и так и эдак". Неожиданно курьер положил перед ним срочный бюллетень. Нуссейби перевел его и отдал диктору. Но только тогда, когда диктор прочел сообщение вслух, до Нуссейби полностью дошел смысл тех слов, которые он только что написал. "Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций, — прочел диктор, — тридцатью тремя голосами против тринадцати при десяти воздержавшихся проголосовала за раздел Палестины".
"Жребий брошен, — подумал Нуссейби, — тьма опустилась на наши головы". Он услышал ликующие возгласы своих еврейских коллег, доносившиеся с другого конца двора.
Голда Меир сидела, держа на коленях блокнот, где она только что записала последние цифры. Она, отдавшая столько сил ради того, чтобы эта минута наступила, теперь не могла прочесть цифр, которые сама нацарапала в блокноте. Когда диктор объявил результат голосования, глаза ее наполнились слезами.
Сами Халиди встал с кресла и прошел по библиотеке. Резким щелчком он выключил радиоприемник. Потом взглянул на жену.
— Это — начало трагедии, сказал он.
В этот самый момент в другом конце Иерусалима, в арабском квартале, который был назван в честь его семьи, Насреддин Нашашиби услышал слова своего отца:
— Это — начало войны.
Подобно тому, как толпы парижан наводнили улицы в день освобождения своего города от немцев, подобно тому, как жители Лондона и Нью-Йорка праздновали окончание войны, так же и евреи Иерусалима ликовали — как, может быть, еще не ликовали ни разу за всю свою долгую историю, ибо этот счастливый день возвещал конец ожиданию, длившемуся два тысячелетия.
Давид Ротшильд выслушал новость в своем крохотном баре в компании двух молодых девушек. Как только смолк голос диктора, все трое сразу же ринулись на улицу, пока еще пустынную. Гогоча, как малые дети, они побежали по улице Короля Георга V, барабаня кулаками во все двери и во весь голос крича безмолвным стенам и окнам:
— У нас есть государство! У нас есть государство!
Двое офицеров Хаганы, Мордехай Газит и Залман Март, вскочили в принадлежавший Марту старенький "шевроле" и понеслись по Иерусалиму, без устали гудя клаксоном, пока Газит не убедился, что весь город на ногах.
По мере того, как радостная весть распространялась по городу, в домах распахивались окна и люди начинали громко перекликаться с соседями. В пижамах и домашних шлепанцах, в купальных халатах и в пальто, накинутых поверх нижнего белья, жители Иерусалима высыпали из домов. Ури Авнер на углу улицы Бен-Иехуды присоединился к толпе студентов, которые лавиной неслись по мостовой. Из дверей домов выскакивали все новые и новые люди. На углу улицы Яффо их остановил британский патрульный автомобиль.
— Вы что, не знаете, что сейчас уже первый час ночи? — спросил офицер.
— Вы что, не знаете, что у нас есть государство? — закричали из толпы.
Группа юношей установила громкоговоритель в кузове движущегося грузовика и призывала иерусалимцев выходить на улицы. Их тоже остановила британская патрульная машина, но потом она сама пристроилась за грузовиком и стала помогать ему собственным громкоговорителем.
Реувен Тамир вместе с группой своих друзей взломал киоск, в котором днем продавались кондитерские изделия и прохладительные напитки. Когда они начали раздавать пирожные, появился разъяренный владелец киоска. Но поняв, что в такую ночь не приходится думать о деньгах, он начал помогать раздавать свои запасы. В этот момент мимо пронеслась толпа людей, неся на плечах еврея — офицера полиции и громко крича:
— Он будет нашим первым министром полиции!
Тамир улыбнулся: этот полицейский был его отцом.
Открылись рестораны и бары — владельцы веселились не меньше посетителей. Директор винного магазина "Кармиэль Мизрахи" выкатил на улицу Бен-Иехуда бочку красного вина и стал угощать всех подряд. На улицах Меа-Шеарим — квартала религиозных ортодоксов — юноши из ешиботов и бородатые раввины стояли с бутылками коньяка в руках, чокались и кричали "Лехаим!". Водители кинулись к своим автобусам и стали возить людей с окраин в центр города. К двум часам ночи центр Иерусалима кишел людьми, ошалевшими от радости.