Чтение онлайн

— Но почему? — спросил я.

— Потому, что это следующий шаг в развитии человечества. Когда-то существовало рабство. Оно уступило место феодализму, который в свою очередь уступил место капитализму. А теперь капитализм должен уйти со сцены. Он сослужил свою службу, создав возможность производства в широких масштабах, всемирной индустриализации. Но теперь он должен уйти. Он породил империализм и войну, душит рабочий класс, разрушает цивилизацию. Настала его очередь уступить свое место следующей фазе — коммунистическому строю. На долю рабочего класса выпала историческая миссия создать этот новый социальный строй. Хотя Россия является отсталой страной, мы можем положить начало социальной революции. Дело рабочих других стран — продолжить ее.

Дерзновенная программа — перестроить мир заново!

Не удивительно, что идеи Джемса Дункана, приехавшего в Россию с миссией Рута, показались здесь тривиальными, когда он выступил со скучными рассуждениями о цеховых профсоюзах, цеховой чести и восьмичасовом рабочем дне. Присутствовавшие на его выступлении либо смеялись, либо скучали. Вот что сообщила на следующий день одна из газет о его двухчасовой речи: «Вчера вечером вице-президент Американской федерации труда обратился с речью к Советам. Переплывая Тихий океан, он, очевидно, подготовил две речи: одну для русского народа, другую для невежественных эскимосов. Вчера вечером он, несомненно, думал, что выступает перед эскимосами».

Для большевиков выдвинуть великую революционную программу было одно; заставить же нацию в 160 миллионов человек принять ее — совсем другое, особенно, если учесть, что партия большевиков насчитывала тогда в своих рядах всего лишь около 150 [15] тысяч членов.

Многие факторы, однако, содействовали укреплению влияния большевистских идей в народе. Прежде всего, большевики понимали народ. Их влияние было сильным среди более или менее грамотных слоев населения, таких, как матросы, и охватывало в значительной степени ремесленников и городских рабочих. Являясь выходцами из народа, они говорили с народом на одном и том же языке, делили с ним горе и радости, жили его заботами.

Но мало сказать, что большевики понимали народ. Они сами были народом. Поэтому им доверяли. Русский рабочий, которого так долго обманывали правящие классы, питал доверие только к своим.

В этом отношении примечателен случаи, происшедший с моим знакомым Краснощековым, председателем Дальсовнаркома. После окончания в эмиграции Чикагского университета он организовал там же рабочий университет и руководил им, став борцом за дело рабочих. Как способного и красноречивого человека, после возвращения из эмиграции его избрали председателем городского Совета в Никольске-Уссурийском. Буржуазная газета сразу же обрушилась на Краснощекова, называя его «иммигрантом без определенных занятий».

«Граждане великой России, не испытываете ли вы стыда, — спрашивала газета, — от того, что вами правит носильщик, мойщик окон из Чикаго?»

Краснощеков написал резкий ответ, в котором указал, что в Америке он работал юристом и педагогом. По пути в редакцию со своей статьей он зашел в Совет, чтобы узнать, насколько этот выпад подорвал его авторитет в глазах рабочих.

Как только он открыл дверь, кто-то выкрикнул:

— Товарищ Краснощеков!

Все повскакали со своих мест, радостно восклицая «Наш! Наш!» и пожимая ему руку.

— Мы только что прочитали газету, товарищ. Это сообщение всех нас обрадовало. Вы всегда нравились нам, хотя мы думали, что вы из буржуазии. Теперь мы узнали, что вы из наших, настоящий рабочий человек, и мы любим вас. Мы для вас сделаем все.

Подавляющее большинство в партии большевиков составляли рабочие. Конечно, партия имела прослойку интеллигенции, не происходившей непосредственно из пролетариев. Но многие из них жили, как и Ленин, на крайне скудные средства, и поэтому знали думы и чаяния бедняков.

Большевики были преимущественно молодыми людьми, не боявшимися ответственности, не страшившимися смерти. В противоположность имущим классам, они не боялись труда. Многие из них стали моими друзьями.

Среди них был Янышев, который сделался, как говорится, рабочим мира. Десять лет назад он вынужден был бежать из России после попытки поднять односельчан против царя. Он гнул спину в доках Гамбурга, добывал уголь в шахтах Австрии и разливал сталь в литейных Франции. В Америке он продубился у чанов на кожевенных предприятиях, отбелился на текстильных фабриках и не раз во время забастовок по его спине прогуливалась дубинка полицейского. Во время скитаний он изучил четыре языка и проникся горячей верой в большевизм. Бывший крестьянин стал теперь промышленным пролетарием.

Однажды кто-то сказал, что пролетарий — это разглагольствующий рабочий. Янышев по своей натуре не был разговорчив. Но теперь он не мог не заговорить. Требования стремившихся к свету миллионов его собратьев по труду делали его красноречивым, и он выступал на шахтах и фабриках так, как не смог бы никакой интеллигент. Трудился он день и ночь, а в середине лета отправился к себе в деревню и взял меня с собой в столь памятную для меня поездку.

Другим моим другом был Восков, бывший деятель Нью-Йоркского профсоюза плотников, а теперь член рабочего комитета, который управлял оружейным заводом в Сестрорецке. Моим другом был также Володарский, неутомимо работавший для Советской власти и безумно счастливый. Хочу еще сказать о Нейбуте. Он всегда таскал с собой книги и с увлечением читал на английском языке сочинение Брейлсфорда «Война стали и золота». В методы пропаганды большевиков эти иммигранты привносили живость и новые способы. Эти молодые приверженцы большевизма проявляли удивительное знание дела, трудолюбие и энергию.

Центром большевистской деятельности был Петроград. Какая тонкая ирония в этом! Город был гордостью и славой царя Петра Великого. Он пришел сюда на болота и создал великолепную столицу. Чтобы заложить фундамент для города, он затопил в этой трясине целые леса и горы камня. Этот город — грандиозный памятник железной воле Петра и в то же время памятник страшной жестокости, потому что город построен не только на миллионах бревен, но и на миллионах человеческих костей.

Как скот, сгоняли на эти болота трудовой люд, и он погибал от холода, голода и цинги. По мере того как болота поглощали несчастных, на их место пригоняли других. Люди рыли землю голыми руками и палками, носили ее в шапках и фартуках. Под стук молотков, щелканье бича и стоны умирающих воздвигался город Петра, подобно пирамидам, выросшим на муках и страданиях рабов.

Теперь потомки этих рабов восстали. Петроград стал во главе революции. Каждый день он рассылал своих посланцев в длительные походы за правду, выпускал целые кипы и даже горы большевистской литературы. В июне в Петрограде издавались в миллионах экземпляров газеты «Правда», «Солдат», «Деревенская беднота». «Все это делается на германские деньги», — вопили наблюдатели от союзников и, уподобясь страусу, который трусливо прячет голову в песок, скрывались в бульварных кафе, веря в то, во что им хотелось верить. Но если бы они заглянули за угол, то увидели бы людей, выстаивающих длинные очереди возле продавцов газет, чтобы сделать свой посильный взнос: десять копеек, десять рублей, а то и сто рублей. Это стояли рабочие, солдаты и даже крестьяне, стремившиеся сделать вклад в поддержку большевистской печати.

Чем больших успехов добивались большевики, тем громче становились крики и вой их недоброжелателей. Превознося до небес разумность и умеренность других партий, буржуазная пресса призывала железной рукой разделаться с большевиками. В то время как Керенскому и другим предоставили царские палаты в Зимнем дворце, большевиков бросали в тюрьмы.

В прошлом все партии подвергались гонениям за свои принципы. Теперь же страдали главным образом большевики. Они стали мучениками сегодняшнего дня. Это поднимало их престиж. Преследования способствовали росту их популярности. Массы, внимательно относящиеся теперь к большевистскому учению, считают, что оно близко им и соответствует их стремлениям.