Чтение онлайн

Когда около 200 фашистских дивизий, опьяненных победами на Западе и находившихся в зените своей силы, вторглись в пределы Советского Союза в роковой для себя июньский день 1941 года, все те же «специалисты» уверенно предрекали, что нацистские войска «пройдут сквозь Красную Армию, как нож сквозь масло», что через какие-нибудь три-четыре недели флаг со свастикой будет развеваться над башнями Кремля. Но те из нас, кто знал советский народ, думали иначе. 24 июня 1941 года на обращение представителя ТАСС я ответил телеграммой, в которой выражал свою уверенность в том, что советский народ выстоит, и придет время, когда красное знамя с серпом и молотом взовьется над рейхстагом в Берлине.

В каждый трудный момент советский народ проявлял свое величие, всегда находясь на уровне стоящих перед ним задач.

Я вовсе не хочу сказать, что в Советской стране все были преданы делу революции и готовы были умереть за нее. Не обошлось и без вредителей, недовольных, карьеристов и даже предателей. Но подавляющее большинство народа и безусловно почти все сильные, жизнеспособные и боевые люди всегда были стойкими, преданными творцами и защитниками революции.

Может быть, они не обладали всеми добродетелями в обывательском смысле этого слова, но у них были качества, необходимые для свершения революции: упорство, стойкость, выдержка, преданность делу и готовность идти на любые жертвы, проникнуться прогрессивными идеями и овладевать передовыми методами. И к этому надо добавить еще одно качество, хотя его обычно не считают необходимым для революционера или борца за свободу. Я имею в виду такое качество, как терпение.

Украинский поэт Шевченко говорил, что вперед пойдет вольнолюбивый человек, бунтарь и страстотерпец. И великий революционный поэт был прав.

Но, к сожалению, восхищаясь революционным духом, грандиозными, бурными, волнующими событиями, мы часто забываем о менее драматических, об обыденных, повседневных картинах революции. Грандиозные события, сцены в Смольном и штурм Зимнего дворца заслоняют от нас другие картины: как ночью, в ненастную погоду, долгими часами плохо одетые рабочие патрулировали улицы Петрограда, как после июльских событий Ленин скрывался в шалаше и томился в изгнании, а других большевистских руководителей держали в тюрьмах.

После октябрьских дней 1917 года все больше сокращались нормы отпускаемого топлива и уменьшались хлебные пайки, а блага, обещанные революцией, откладывались из месяца в месяц.

Тяжелым испытаниям подверглось терпение человеческое. Холод, голод, кровь, пот и слезы — все это выпало на долю тех, кто в 1917 году совершил переворот. Но, несмотря на все их страдания, они не вызывали чувства жалости. И уж, конечно, они не сожалели о своей судьбе. Многим из них, подобно Володарскому, революция доставляла глубокое удовлетворение, восторг и радость. Только тот, кто пережил революцию, познал все ее величие, говорила Крупская.

Более подробно о настроениях народа в то время читатель узнает из самой книги «Сквозь русскую революцию», вошедшей в настоящее издание.

Что касается книги «Ленин — человек и его дело», также включенной в настоящее издание, то едва ли нужно о ней говорить особо. Ведь при написании настоящего предисловия, говоря о русском народе и революции, я неизменно обращал свой взор к Ленину, ибо здесь налицо почти полное совпадение мыслей и чувств, так как Ленин воплощал в себе замечательные черты русского характера — сочувствие к угнетенным, ненависть и гнев к угнетателям, страстное стремление к справедливости. Все эти качества нашли у Ленина наиболее законченное выражение, вот почему мы ставим его имя в один ряд с именами величайших гениев. Слово «гений» приходило на ум почти каждому иностранцу, который встречался с ним и испытывал на себе силу его обаяния.

В этой связи следует упомянуть американца Раймонда Робинса, просвещенного и состоятельного человека, разбогатевшего на золотых приисках Аляски.

В результате неоднократных встреч и продолжительного общения с Лениным Робинс проникся столь безграничным уважением к нему, что, вернувшись в Америку, посадил у себя в имении во Флориде молодой дубок и назвал его «Деревом Ленина». С годами, по мере того как росло дерево, росло и благоговение Робинса перед Лениным. Робинс, будучи религиозным человеком, по воскресеньям устраивал в своем имении богослужения, в которых участвовали его друзья и работники имения — белые и цветные. Как бы ни начиналась служба, кончалась она почти неизменно восторженным прославлением мудрости и гения Ленина. К счастью, эти проповеди были записаны.

Первые черновые наброски публикуемых в настоящем издании книг были сделаны на одном из островов в бухте Золотой Рог, близ Владивостока. Меня высадили на этом острове, так как японцы отказались дать мне транзитную визу на проезд через. Японию в Америку. Потом внезапно Владивосток захватили интервенты. Контрреволюционеры ворвались и в мою комнату. В суматохе я не только потерял свои рукописи, но и сам едва уцелел, да и то лишь благодаря друзьям и товарищам, которые прятали меня в своих домах. Американский консул помог мне выехать из Владивостока.

Год спустя, уже возвратившись в Америку, я начал писать обе книги заново. Я жил тогда у Джона Рида, в маленьком домике на высоком лесистом берегу Гудзона. Меня сильно мучил ишиас, и Джон Рид, взяв на себя роль врача, лечил меня — гладил мне горячим утюгом поясницу и ногу. Поглаживая, Джон Рид с чувством юмора, никогда не покидавшим его, как-то сказал: «Увидел бы нас Ленин сейчас!».

В свободное время, не занятое докладами и дискуссиями по вопросу о русской революции, которые мы проводили в разных городах Америки, я завершил работу над обеими книгами. Они были переведены на многие языки мира, причем по совершенно непонятным мне причинам наибольшее распространение получили в Японии.

Вновь приехав в Россию в 1922 году, я привез, эти книги с собой. Казалось, ничто не мешало ознакомить с ними Владимира Ильича, который отдыхал в то время в Горках. Но какая-то странная робость и боязнь потревожить больного Ленина удерживали меня. Конечно, я мог бы передать книги через Крупскую, с которой тоже был знаком и которая, по всей вероятности, прочитала бы их Ленину вслух, так что я узнал бы его мнение о книгах. Я часто жалел о том, что не передал тогда Ленину этих книг.

Когда в июле 1959 года я посетил Горки, экскурсовод любезно показал нам комнаты и кабинет Ленина на втором этаже. И там под стеклом среди большого количества брошюр и книг я увидел книгу на английском языке — мою книгу «Ленин — человек и его дело». Как велика была эта неожиданная радость! Значит, вполне вероятно, что Владимир Ильич успел ознакомиться с моей книгой.

При подготовке настоящего издания этих книг, написанных по следам революционных событий, они вновь просмотрены мною и явные ошибки и неточности исправлены.

Осматривая в этот раз парк в Горках, мы вышли к месту, которое так любил Ленин, — к беседке с белыми колоннами, откуда открывается вид на поросшую лесом долину и деревню Горки. Когда я сидел на скамье, где часто сиживал Ленин, мне пришли на память слова, произнесенные Лениным в Смольном в ночь на 8 ноября 1917 года, — самые знаменательные, эпохальные слова нашего столетия. Помню, Ленин, встреченный громом аплодисментов, поднялся на трибуну. Дождавшись, когда зал успокоился, он произнес:

— В России мы сейчас должны заняться постройкой пролетарского социалистического государства.

Возможно, мало кто из присутствовавших в этом зале на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов сумел тогда в полной мере понять все значение этих простых слов. Но сидевший рядом со мной Джон Рид, всегда очень чутко улавливающий самое основное, решающее, быстро занес слова Ленина в свой блокнот, жирно подчеркнув их. Он сразу понял, что взрывная сила этих слов может потрясти мир и, можно теперь добавить, продолжает потрясать его по сей день.