Чтение онлайн

Кроме способности влиять на людей помимо их сознания, у Эриксона была еще одна черта, из-за которой люди чувствовали себя не в своей тарелке, общаясь с ним. Он был чрезвычайно наблюдателен и мог буквально читать мысли человека по его позе и движениям тела. Он всегда подчеркивал, что терапевт должен быть проницательным наблюдателем и рассматривать позы и телодвижения как своего рода язык.

Эриксон любил тренировать наблюдательность своих стаже­ров. Однажды мы с Джоном Уиклендом приехали к Эриксону и он позвал нас в свою приемную взглянуть на пациентку, сидев­шую на стуле с закрытыми глазами. Позже, когда женщина ушла, Эриксон спросил, что мы увидели. Вопрос был таким общим, что мы просто не знали, что ответить. И мы начали с умным видом рассуждать о том, что замеченный нами факт яв­лялся женщиной и что, вероятно, она была в трансе. Эриксон прервал наши наблюдения, и спросил, заметили ли мы, что одна сторона лица у женщины была чуть-чуть больше, чем дру­гая, а ее правая рука была немножко больше левой. Он сказал, что это весьма важно для постановки диагноза, и мы были вы­нуждены с ним согласиться.

Обычно людям не нравится, когда за ними наблюдают, и поэтому стажерам Эриксона приходилось тяжело. Однажды мне довелось побеседовать с психиатром, который много лет назад работал в психиатрической клинике в Мичигане и учился у Эриксона. Он рассказал мне, какое уважение, если не страх, местные психиатры испытывали к Эриксону. По его словам, Эриксон был очень требователен к студентам — он задавал воп­рос и ждал ответа, уставившись на бедолагу особым взглядом, который они называли “окуляр фиксированный”. Его наблюда­тельность, на развитии которой у студентов он всегда настаи­вал, была поистине легендарной. Например, этот же психиатр рассказал мне, что однажды его жена шла через двор больницы и Эриксон остановил ее. “Вы беременны, не правда?” — спро­сил он. “Да, — ответила она удивленно, так как сама только что узнала об этом. — Откуда вы знаете?” И Эриксон ответил: “Цвет вашего лба изменился”.

Эриксон был очень требовательным к себе как к врачу и такую же требовательность проявлял к своим практикантам. Он ожидал от терапевта тонкой наблюдательности, но еще больше — широкого спектра умений. Он подчеркивал, что терапевт должен использовать движения тела и позу для воз­действия на пациента. Часто он показывал, как движением головы или другой части тела следует выделять особо значи­мую идею. Он также считал, что терапевт должен уметь конт­ролировать свой голос, чтобы при передаче какой-либо мысли окрашивать слова разной интонацией. Он любил делать уда­рение на определенных словах в предложении и тем самым строить параллельное утверждение. Рассказывая о том, как давать пациенту объяснения, Эриксон в два раза усиливал ло­гическое ударение. Ведь порой различие, которое он подчер­кивал, было столь неуловимым!

Эриксон ожидал от врача глубокого знания психопатологии, тонкого понимания людей и их обычных социальных ситуаций, здравого смысла, острой наблюдательности и умения выражать себя в широчайшем спектре — от крайней авторитарности до полной беспомощности. Он также считал, что терапевт должен с актерским мастерством управлять своим телом и голосом. По­наблюдав за Эриксоном, я начал осознавать, какие качества необходимы, чтобы стать настоящим мастером психотерапии. Тогда же я стал подумывать о смене профессии — почему бы не заняться тем, что требует меньшего напряжения, например, преподавание или консультирование.

Одним из наиболее важных качеств Эриксона, пронизываю­щим всю его работу, было чувство юмора. Он находил смешное в любом явлении и обожал шутки, головоломки, каламбуры и неожиданные речевые обороты. Я уверен, что именно юмор уберег Эриксона от злоупотребления своей властью. Абсурд­ность человеческой природы и человеческих проблем часто ста­новилась предметом его шуток. Приведу пример. Однажды я советовался с ним по поводу одной молодой пары. Жена зли­лась на мужа за то, что он ходит за ней по пятам, особенно ког­да она по выходным занимается домашним хозяйством. Она шла на кухню — он отправлялся туда же, она выходила из дома — он выходил вслед за ней. Но больше всего ее раздражало, что он ходил за ней из комнаты в комнату, когда она пылесосила. Она пыталась запретить ему это делать, но он сказал, что старается остановиться, но почему-то не может.

Я спросил Эриксона, что же мне делать с этой парой. Он ответил, что решение здесь ясно, как божий день. Мне следует побеседовать с женой об этой проблеме и добиться ее согласия выполнять мои указания. В следующую субботу она должна пы­лесосить ковры, как обычно, и молча терпеть сопровождающего ее мужа. Закончив чистку ковров, она должна вынуть из пыле­соса мешочек с пылью, снова пройтись по всем комнатам и вез­де насыпать на пол кучки пыли. Она должна сказать: “Так-то вот”, — и не прикасаться к этой грязи до следующей субботы. Я проинструктировал жену так, как предложил Эриксон. Муж перестал ходить за женой по квартире.

Эриксоновская терапия, более чем какая-либо другая, зас­тавляет нас усомниться, подходит ли обычная логика для объяс­нения поведения и проблем человека. Эриксон прекрасно ужи­вался с парадоксом, в то время как многие люди пытаются его избежать. И когда мог, он строил свои действия в рамках пара­докса. Позвольте мне привести пример.

Уникальной особенностью Эриксона был его интерес к экс­периментам над людьми и ситуациями. Он ставил эксперимен­ты не только в лаборатории, но, чтобы избежать лабораторной искусственности, и в реальных жизненных ситуациях. В какую бы группу людей Эриксон ни попадал, он, как правило, начи­нал экспериментировать, чтобы увидеть, как тот или иной че­ловек реагирует на то или иное воздействие. Однажды он мне рассказал, что на вечеринках частенько выбирает какого-нибудь человека и, уставившись на него “фиксированным окуляром”, следит за его реакцией. Или же он ставил перед собой задачу заставить кого-то пересесть с одного стула на другой, не говоря ему об этом прямо. Иногда такие действия были попыткой за­щититься от скуки в ситуациях, которые его активный мозг на­ходил слишком обыденными. Иногда это был запланированный эксперимент, который необходимо провести в определенной об­становке. Я вспоминаю один такой эксперимент, в котором Эриксон хотел показать, как можно заставить человека забыть о чем-то, постоянно ему об этом напоминая. Эриксон был масте­ром контроля над амнезией и работал с ней как во время гипно- терапевтических сеансов, так и при обычном общении. Итак, описанный им эксперимент. Эриксон проводил семинар с группой студентов. Все сидели вокруг стола, при этом Эриксон усадил справа от себя парня, который был заядлым курильщи­ком. Как раз в тот момент у парня кончились сигареты. Когда все обсуждали важную тему семинара, Эриксон повернулся к молодому человеку и предложил ему сигарету. Как только тот потянулся к пачке, Эриксону задали вопрос слева. Поворачива­ясь, чтобы ответить на вопрос, Эриксон как бы нечаянно убрал сигареты, прежде чем парень успел взять хотя бы одну. Группа продолжила дискуссию, и тогда Эриксон словно бы вспомнил о своем предложении. Он повернулся к молодому человеку и сно­ва протянул ему пачку — и снова у него слева что-то спросили, и он опять “рассеянно” убрал сигареты, поворачиваясь для отве­та. Разумеется, все это было заранее спланировано: все студен­ты в группе, кроме “жертвы”, знали об эксперименте. После того как процедура повторилась несколько раз, молодой человек утратил интерес к сигаретам и не реагировал, когда ему предла­гали закурить. В конце семинара студенты спросили, удалось ли ему все-таки закурить. И оказалось, что молодой человек совершенно не помнил, что ему что-то предлагали — у него возникла амнезия. По мнению Эриксона, важным было воз­никновение депривации, когда за предложением шел “отказ”. Молодой человек видел, что вины Эриксона нет, однако он все же был лишен того, к чему стремился. Результатом такой клас­сической “двойной связи” и была амнезия — забывание всей последовательности действий.

Постоянные эксперименты такого рода не только привели Эриксона к глубокому пониманию человеческого поведения, но и подтолкнули его к созданию новых терапевтических приемов. Например, для помощи людям, зависимым от транквилизато­ров, Эриксон придумал особую процедуру. Если бы он просто отказывался выдать рецепт на лекарство, человек обратился бы к другому врачу с той же просьбой. Эриксон поступал иначе: когда его просили, он соглашался выписать рецепт и начинал искать среди бумаг на столе чистый бланк. Во время поисков за­вязывалась чрезвычайно интересная беседа с пациентом. Беседа продолжалась, пока не заканчивалось время приема. Только придя домой, пациент спохватывался, что ему забыли дать ре­цепт. Больной не шел к другому врачу, так как его лечение у Эриксона не было завершено. Он не мог обвинить Эриксона в депривации, так как тот, казалось, горел желанием выписать рецепт и не сделал этого лишь по рассеянности. То есть проис­ходило то же, что и в описанном случае с сигаретами. Эриксон говорил, что в дальнейшем человек постепенно терял интерес к лекарствам и затем забывал о них совсем.

Многие из нас с трудом усваивали техники Эриксона, так как для их выполнения требуется немалое мастерство. Обучение искусству межличностного взаимодействия не входило в курс академического образования психотерапевта. Одной из ценнос­тей гипноза было обретение навыка директивности. Обучаясь гипнозу, человек постигал, как мотивировать людей, как на­правлять их действия в нужное русло, как добиваться ответа и т. д. Эриксон не просто выполнял некое воздействие, он был вовлечен в межличностный процесс наведения транса, и это выделяло его из ряда гипнотизеров. Он утверждал, что гипно­тическое наведение нужно варьировать в зависимости от личнос­ти самого терапевта, клиента и определенной ситуации, в кото­рой они находятся. Он рассматривал каждое гипнотическое вза­имодействие как нечто уникальное.

Сейчас молодежи, возможно, сложно понять, что значили идеи Эриксона тогда, когда официальная идеология была иной. Например, в пятидесятые годы я участвовал в исследованиях Г. Бейтсона в больнице Общества ветеранов. Я изучал способы об­щения и проводил психотерапию с одним психотиком. Помимо всего прочего он рассказывал о том, что у него в животе це­мент, и порой казался абсолютно убежденным в этом. Он по­стоянно жаловался на пищеварение и ужасные ощущения в же­лудке. В то время наиболее передовая часть психиатров продви­нулась — или углубилась — к бессознательному. От увлечения генитальной стадией и эдиповым комплексом все перешли к изучению роли оральной стадии в возникновении психозов. В то время распространенным было утверждение, что все мечты человека направлены на грудь. Основополагающей причиной всех расстройств была, по словам Джона Роузена, “каменная грудь матери и отрава молока”. Находясь в авангарде, я, конеч­но же, втолковывал бедняге о его матери и оральной фиксации и прочем, что считал причиной его мании о цементе в животе. Логика символизма была неопровержима.

Примерно в это время я начал общаться с Эриксоном и как- то спросил его, что бы он сделал с рассуждениями пациента о воображаемом цементе в животе. Эриксон ответил: “Я бы по­шел с ним в больничную столовую и попробовал пищу, кото­рую им там дают”. Я был поражен поверхностностью подхода к проблеме. Но Эриксон продолжал: он рассказал бы пациенту о пищеварении и о том, какие продукты перевариваются легко, а какие — трудно. Я чувствовал, что Эриксон просто понятия не имеет о том, как нужно работать с подобными психотическими маниями. И только спустя какое-то время я совершенно случай­но заглянул в больничную столовую и попробовал то, что вы­нуждены были есть больные. С этого момента я стал подходить к делу реалистичнее и начал думать, что лечение пойдет успеш­ней, если пациент выйдет из больницы в реальный мир, а не будет продолжать сидеть в палате и жаловаться на желудок.