Чтение онлайн

От концепции Катрфажа и Ами давно не осталось камня на камне. В ряде своих примеров они явно ошиблись. Однако, кто знает, может быть, антропология со временем еще раз тщательно пересмотрит их серию и обнаружит в ней не одни только ошибки. Ибо в общем-то были опровергнуты не столько факты, сколько теоретические посылки Катрфажа и Ами. А теоретические посылки могут быть еще раз пересмотрены. Они исходили из того, что "примитивность" этой расы (вида, сказали бы мы) не обязательно подразумевает тот минимум отклонений от современного человека в сторону обезьяны, который представлен на черепе из Неандерталя и подобных ему. По их представлению, эти черты могут быть сильно сглажены, стерты, но все еще находиться по ту сторону рубежа, отделяющего людей современного физического типа от существенно иной группы. В глазах этих антропологов было бесспорно, что представители этой группы жили в разные эпохи вплоть до нашего времени и, следовательно, еще где-то могут быть встречены. Иными словами, своей "Канштадской расой" Катрфаж и Ами на самом деле, пусть с промахами, пусть сами не отдавая себе ясного отчета, связывали неандертальца с представлениями, дошедшими от Линнея, -- о существовании Homo troglodytes еще и среди живущих видов. Обезьяночеловек обрел бы затухающую позднюю историю рядом с историей человека. Как атавизм? Или как реликт?

Эта тенденция мысли была подавлена всем дальнейшим движением антропологии: были приложены самые большие усилия к тому, чтобы загнать палеоантропов в средний плейстоцен, наглухо замуровать их там, отклоняя все предъявляемые материалы об их более поздних и соответственно морфологически более стертых воспроизведениях. Напротив, тенденция мысли Мортилье-Топинара -- отогнать обезьяночеловека как можно глубже в прошлое -- в общем оказалась в фарватере последующего развития антропологии.

Но тут надо отметить еще один синтез, рожденный 70-ми годами. В 1876 г. Энгельс написал набросок для "Диалектики природы", озаглавленный "Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека". Из этого наброска следует, что Энгельс знал о происходившей борьбе умов вокруг "недостающего звена" -промежуточного обезьяночеловека неговорящего. Принял ли он эту гипотезу или отверг? Да, Энгельс сначала, по Дарвину, характеризует родоначальников человеческой ветви -- высокоразвитых древесных обезьян, а далее вводит на сцену эволюции "переходные существа". Они не имеют еще ни речи, ни общества. Ясно, что Энгельс знал модель, предложенную 8 -- 10 лет назад Геккелем и Фохтом, счел ее рациональной и отклонил вариант Гексли -- Дарвина (без "промежуточного звена"). По предположению Энгельса, эти промежуточные существа обрели речь после сотен тысяч лет развития -- где-то на пути до возникновения общества и вместе с тем человека -- "готового человека". Но эта работа Энгельса не могла оказать влияния на науку 70-х годов, так как была опубликована лишь в 90-х годах, когда ситуация была уже новой.

В 80-х годах положение делалось для обезьяночеловека все хуже. На одной чаше весов -- укреплявшийся авторитет Дарвина, а на противоположной -скудность костных остатков, которые все еще были фрагментарными, полунемыми. Мысль об обезьяночеловеке замирала. В 1886 г. в Спи в Бельгии были найдены элементы черепа неандертальца, достаточные, наконец, для почти полной реконструкции. Нет, анатомически это не оказалось серединой между обезьяной и человеком (формула же "телом -- человек, умом -- обезьяна" плохо прививалась в сознании).

И вдруг в 1891 г. обезьяночеловек сильно дернул чашу в свою сторону.

Здесь надо сказать об одной ошибке Геккеля, имевшей самые счастливые последствия. Антропоморфные обезьяны были тогда еще недостаточно изучены. В отличие от Гексли, сблизившего человека более всего с гориллой, Геккель более всего сблизил его с гиббоном. Оба были неправы, так как общих признаков у человека больше всего с шимпанзе, однако отклонение от истины у Геккеля значительнее. Обезьяна, подобная гиббону, не занимает места в генеалогической линии человека. Но так как Геккель предположил, что обезьяночеловек произошел из какой-либо древней формы гиббона, голландец врач Е. Дюбуа, поначалу вовсе не профессионал-антрополог, отправился в 1890 г. искать ископаемые останки этого существа в ту страну, где водятся гиббоны, -- в Индонезию. Может быть, на обоих повлиял Линней: по его сведениям, голландские натуралисты-путешественники еще в XVII -- XVIII вв. наблюдали живых Homo troglodytes как раз на островах Индонезии (Яве, Амбоине). Но Дюбуа хотел найти не живущего обезьяночеловека, а именно ископаемого, нужного для генеалогии человека. Не обнаружив удобных обнажении четвертичных слоев на Суматре, Дюбуа перенес поиски на Яву и необычайно быстро в 1891 и 1892 гг. натолкнулся на то решающее подтверждение дарвинизма, которое захотел добыть: на черепную крышку и бедренную кость обезьяночеловека, предсказанного Геккелем. Не будь ошибки, подтверждение пришло бы лишь много позже. Объем внутренней полости черепа действительно ставил этого обезьяночеловека точно на полпути между высшими обезьянами и человеком. Поскольку бедро подтверждало прямохождение, вертикальную позицию обезьяночеловека, Дюбуа заменил описательное видовое определение: вместо Pithecanthropus alalus Hekkel он назвал его Pithecanthropus erectus Dubois.

В этом случае трудно было бы говорить об имманентном движении науки. Спонтанно дело шло в другую сторону, к элиминированию идеи обезьяночеловека. Но кости яванского питекантропа наглядно демонстрировали правоту именно Геккеля -- Фохта.

И вот началось перемалывание этого свидетельства из глубин пятисоттысячелетнего прошлого на жерновах науки. Сейчас с почти полной уверенностью можно сказать, что кости принадлежат женской особи, а открытый много позже так называемый питекантроп IV -- значительно более массивный -представляет собой мужскую особь. Объем мозга у того и у другого около 900 куб. см, что значительно ниже и неандертальской и человеческой нормы, хотя, правда, самый нижний предел среди нормальных людей -- 800 куб. см. Положение тела, безусловно, вертикальное, но, может быть, колени немного согнуты. Зато в черепе удивительно ясно, значительно больше, чем у неандертальца, выражены питекоидные (обезьяньи) черты строения. Следовательно, и в архитектуре мозга. На нескольких зоологических конгрессах кости питекантропа Дюбуа порознь ставились на своеобразное голосование: столько-то голосов за отнесение данной кости (или ее части) к человеку, столько-то -- к обезьяне, столько-то -- к промежуточному существу. Итоги складывались разно, но по совокупности пришлось отдать первенство "промежуточному существу", ибо данные за человека и обезьяну явно аннигилировались. Дюбуа в 1894 г. опубликовал отчет об открытии "переходной формы" между обезьяной и человеком, зато потом колебался, возвращался то к мнению, что это всего лишь гиббон, то -- что это человек, то опять -- промежуточное существо. Умер он в 1940 г. в убеждении, что его первый диагноз был ошибкой: нет никакого промежуточного существа, а кости -- частью гиббонов, частью человеческие.

Эта трагическая жизнь отразила кризис самой идеи. С того момента, как "его величество факт" выступил в пользу догадки Геккеля -- Фохта, обнажилась теоретическая незрелость этой догадки, тем более распространенного ее понимания. Ведь примитивно было само представление, что искомое звено будет по свойствам просто равномерной смесью признаков обезьяны и человека (да еще принимая за эталон "обезьяны" ныне живущих антропоидов): если пропорции приближаются к 50:50, значит, действительно переходная форма, от нее вниз легко мыслить сдвиг к обезьяне в пропорции 75 : 25 или вверх к человеку в пропорции 25 : 75. Теперь пора было бы дальше развить теорию: во-первых, показать на фактах, что вновь открытый вид имеет свою собственную внутреннюю натуру. Иными словами, надо было бы углубить идею Геккеля и Фохта о заполняющей пробел между обезьяной и человеком некоей самостоятельной зоологической форме. Человек произошел из этой зоологической формы, а не прямо из обезьяны. Надо было бы познать, описать эту зоологическую форму в ее своеобразии. Однако умами владели лишь сопоставления человека с орангутанами и гиббонами, шимпанзе и гориллами. Лишь много позже и несколько в стороне от столбовой дороги советский антрополог Г. А. Бонч-Осмоловский позволил себе утверждать, что по некоторым признакам, в частности в строении конечностей, ископаемые гоминиды уклоняются и от человека, и от обезьян. Во-вторых, и это главное, теория должна была бы раскрыть, что отсутствие речи (основное отличительное свойство обезьяночеловека) вовсе не требует столь сильных питекоидных отклонений в черепе и архитектонике мозга. Но до этого вывода науке о мозге тогда было еще далеко.

Яванского питекантропа принялись усердно трактовать, если можно так выразиться, как "первую попытку" явления человека. Дарвин победил Геккеля, но дорогой ценой. Теология открыла объятия эволюционизму. Бог мог совершить творение не готового человека, а питекантропа (или, скажем. Homo habilis) -постепенное раскрытие заложенной в него сущности эмпирическая наука называет эволюцией, предысторией, историей, а теология -- актом. Но питекантроп (или Homo habilis) -- это не помесь человека с обезьяной, это человек с примесью обезьяньих черт: человек не произошел от обезьяны, а был создан из обезьяны.

Впрочем, в конце XIX в. такова была лишь глубоко скрытая перспектива интерпретаций. В частности, яванскому питекантропу очень недоставало каких-нибудь сопутствующих каменных орудий, что, как всем казалось, обязательно говорило бы о его человеческом нутре. Однако в 1936 г. в другом месте Явы, в Паджитане, но в сходных геологических условиях Кенигсвальд обнаружил изделия раннепалеолитического типа, и переосмысление обезьяночеловека пошло беспрепятственно, хотя оно и без того шло к тому времени полным ходом.

Но 1891 г. находился не на нисходящей, а на вершине восходящей линии эпопеи обезьяночеловека. Это был великий триумф дерзкой догадки Геккеля, Фохта, Мортилье. Все сближали питекантропа с обезьяной. Об этом с горечью пишет профессор Леруа-Гуран: "Глаза видят только то, к чему готовы, а тогда время еще не настало понять, что радикально отделяет человеческую линию от обезьяньей. . . Палеонтология еще надолго обязалась сохранять компромисс между антропоидом и Homo sapiens, и даже по сегодняшний день образ человекообезьяны не только царит в популярной литературе, а и самые ученые труды преследует своего рода ностальгия по предку-примату" .

Первое десятилетие XX в. было отмечено крутым подъемом числа находок остатков ископаемых предков человека. С чрезвычайной быстротой из-под земли появляются челюсть из Мауера (близкая по характеру к питекантропу яванскому), скелеты неандертальцев из Ла-Шапель-о-Сен, Мустье, Ла Феррасси, Ла Кина, Крапины. Их уже хорошо умеют увязывать с геологией и с археологией, но анатомически по-прежнему делят по возможности поровну или на неравные доли между обезьяной и человеком. "Видели только то, что отклоняется от нас и приближается к обезьяне, -- сетует дальше Леруа-Гуран, -- но надо же было так поздно понять, что эти якобы обезьяньи признаки могли вполне оказаться всего лишь отражением столь отдаленной общности происхождения, что на деле сравнение теряет всякую значимость" .

Он совсем не прав в этих поисках спасения от идеи обезьяночеловека, но прав, что в первом десятилетии XX в. она владела умами исследователей. Да, в ископаемых черепах обращали внимание только на те признаки, которые отклоняются от нас. Главное отклонение искали в мозге, а не в согнутом положении тела (находки одна за другой подтверждали вполне вертикальную позицию). Тем самым подлинная идея Геккеля -- Фохта пробивала себе ход.

В 1908 г. немецкий анатом Г. Швальбе опубликовал основательный труд, который окончательно пресек распространение этой идеи на геологические времена моложе среднего плейстоцена и на морфологические формы менее питекоидные (т. е. менее в чем-либо сдвинутые от человека в обезьянью сторону), чем перечисленные останки западноевропейских неандертальцев.