Чтение онлайн

Для одного человека или группы людей попытка создания языка, то, чем, как я сейчас понимаю, занимается Джеймс Джойс, так же абсурдна, как попытка человека в одиночку играть в футбол. Нужно несколько тысяч одаренных, но психически нормальных людей, которые посвятят себя изобретению слов с той же серьезностью, с какой люди посвящают себя исследованию творчества Шекспира. Если удастся это сделать, то мы сможем совершить с языком чудеса.

Теперь о средствах. Можно наблюдать случаи успешного изобретения слов, хотя и грубых, и в ограниченном масштабе, среди членов больших семей. Во всех больших семьях бытуют два – три слова, характерных только для них. Это слова, которые они придумали сами, и со временем эти слова приобрели иное значение, которого нет в словарях. Они говорят: «Мистер Смит – это особый человек». Использование некоего доморощенного слова не вызывает никакого затруднения в его понимании другими членами семьи. То есть здесь, в пределах семьи, существует прилагательное, заполняющее одну из многих лакун [17] в словарях. Совместный опыт помогает этой семье изобретать слова. Без совместного опыта, конечно же, ни одно слово не может ничего значить.

Если вы спросите меня: «Как пахнет этот бергамот?» – я могу ответить: «Примерно как вербена». Если вам знаком аромат вербены, то вы меня поймете почти правильно. Следовательно, метод изобретения слов – это метод аналогии, основанный на безошибочном общем знании; надо иметь стандарты, к которым можно обратиться, не рискуя нарваться на недоразумение, как, например, в случае отсылки к запаху вербены.

По существу, речь идет о том, чтобы придать слову физическое (может быть, даже образное) существование. Просто толковать об определениях – пустое занятие; это можно видеть каждый раз, когда пытаются определить любое из слов, употребляемых литературными критиками (например, «сентиментализм» [18] , «вульгаризм», «извращение» и т. д.). Все эти слова бессмысленны или, скорее, имеют свой смысл для каждого, кто их употребляет.

Необходимо лишь продемонстрировать смысл в некоей безошибочной форме, а затем, когда разные люди распознают его в своем сознании и признают его достойным названия, дать ему имя. Вопрос заключается лишь в том, чтобы найти способ придать мысли объективное существование.

На эту роль непосредственно и сразу предлагает себя кинематограф. Каждый, должно быть, замечал чрезвычайную мощь воздействия, скрытую в фильме, – силу искажения и в целом возможности ухода от ограничений физического мира. Думаю, что только исходя из коммерческой необходимости фильмы используются только для глупых имитаций театральных постановок, вместо того чтобы сосредоточиться, как следовало бы, на вещах, выходящих далеко за пределы сцены.

При правильном использовании кино – это единственно возможное средство передачи ментальных процессов. Например, сновидение, как я уже упоминал выше, совершенно не поддается словесному описанию, но его можно очень точно и полно воспроизвести на экране.

Много лет назад я смотрел фильм Дугласа Фэрбенкса, часть которого воспроизводит сновидение. По большей части это были, конечно, дурацкие шутки по поводу сновидения, в котором герой появляется голым на публике, но в течение нескольких минут это на самом деле был сон, и показан он был в такой манере, которую невозможно воспроизвести словами, и даже в картинке, или, как мне кажется, даже в музыке.

То же самое коротко мелькало и в других виденных мною фильмах. Например, в фильме «Доктор Калигари» – в этом малосодержательном фильме фантастический элемент используется сам по себе, а не для передачи определенного смысла. Если хорошенько об этом подумать, то можно прийти к выводу, что очень немногие грани сознания нельзя было бы представить за счет странной искажающей силы кинематографа. Миллионер с частной киностудией, необходимым оснащением и труппой умных актеров смог бы при желании вывернуть наизнанку и показать всю свою внутреннюю жизнь. Он смог бы объяснить реальные причины своих действий, вместо того чтобы рационализировать и лгать, высветить вещи, которые запечатаны в мозгу рядового человека, ибо для их выражения просто нет слов. Он вообще смог бы заставить людей понять себя. Конечно, нежелательно, чтобы любой человек, обладающий проблесками гениальности, непременно выставлял бы напоказ свою внутреннюю жизнь.

Но нужно вот что: обнаружить доныне безымянные чувства, общие для людей. Все сильные мотивы, которые не могут быть воплощены в слова, то, что является причиной непрерывной лжи и непонимания, можно будет проследить, облечь в видимую форму, согласиться с ними и назвать. Я уверен, что кино с его практически безграничной образностью может выполнить эту задачу благодаря усилиям опытных исследователей, хотя, конечно, придание мыслям образной формы задача не из легких – во всяком случае, поначалу это будет сложно, как и в любом другом искусстве.

Одно замечание по поводу того, какую форму должны принимать новые слова. Предположим, что несколько тысяч человек, обладающих необходимым временем, талантами и деньгами, предприняли усилия, чтобы создать дополнения к языку. Предположим, что они смогли прийти к согласию относительно ряда новых и необходимых слов; при этом они должны остерегаться фабрикации обычного волапюка [19] , который выйдет из употребления раньше, чем будет создан.

Мне представляется, что слово, даже еще не существующее, все же имеет свою естественную форму – или, скорее, различные естественные формы в различных языках. Если бы языки обладали истинной экспрессивностью, то не было бы нужды играть со звучанием слов, как мы это делаем сейчас, но я полагаю, что всегда можно найти какую-то корреляцию между звучанием слова и его значением.

Вот какова (на мой взгляд) приемлемая и подходящая теория происхождения языка. Первобытный человек, прежде чем он овладел словами, полагался, естественно, на жесты и, как любое другое животное, прибегал к крику, подкрепляя им жестикуляцию для того, чтобы привлечь внимание. Инстинктивно человек производит жест, соответствующий какому-то значению, и все части тела следуют его примеру, включая язык. Отсюда следует соответствующее движение языка – то есть производится какой-то звук, – и это движение будет ассоциировано с определенным значением, с определенным смыслом.

В поэзии можно указать на слова, которые, помимо своего прямого значения, регулярно выражают какие-то идеи самим своим звучанием. Так «… deeper than did ever plummet sound» (Шекспир, и не один раз, как я думаю) [20] , «past the plunge of the plummet» (А. Э. Хаусман) [21] , «the unplumbed, salt, estranging sea» (Мэтью Арнолд) [22] и т. д.

Понятно, что, помимо основного значения, звук plum- или plun- имеет что-то общее с бездонным океаном. Следовательно, в процессе образования новых слов надо обращать внимание как на адекватность звука, так и на точность значения. Будет недостаточно, как сейчас, слепить новое слово любой реальной новизны, создав его из старых слов, но также недостаточно будет сотворить его из некоторого произвольного сочетания букв. Как и в случае согласования действительного значения слов, звучание также потребует сотрудничества большого числа людей.

Я написал эти строчки в спешке, и когда заново их перечитал, то обнаружил, что в их аргументации есть слабые места и множество банальностей. Многим людям в любом случае сама идея реформирования языка покажется либо дилетантской, либо чересчур эксцентричной.

Тем не менее стоит рассмотреть, какое вопиющее непонимание существует между людьми – по крайней мере, между людьми, не близкими друг к другу. В настоящее время, как сказал Сэмюел Батлер, самая совершенная передача мысли должна «переживаться» от одного человека к другому. Этого не потребовалось бы, будь наш язык более адекватным. Любопытно, что, когда наше знание, сложность нашей жизни, а следовательно (думаю, что это должно последовать), и наше сознание, развиваются так стремительно, язык – главное средство общения, средство коммуникации – явно не поспевает. По этой причине я думаю, что идея целенаправленного изобретения слов, во всяком случае, достойна того, чтобы ее обдумать и обсудить.