О скитаньях вечных и о Земле
Шрифт:
Они шли по пустынным городским улицам, слыша эхо своих шагов.
– А нынче утром? – спросила Керри.
– Я как раз дошел до сегодняшнего утра, – сказал он. – Часть меня тоже рвется домой. Но другая часть говорит: "Если мы вернемся, все пропало!" И я подумал: "Что нас больше всего терзает? Какие-то предметы, которые были у нас раньше. Вещи мальчиков, твои, мои". И я подумал: "Если для того, чтобы положить начало новому, нужны какие-то старые вещи, то, видит бог, я их использую, эти старые вещи". Помню, в одной книге по истории написано, что тысячу лет назад в полый коровий рог клали уголек и раздували его целый день, и так переносили огонь с места на место, и вечером разжигали костер искрами утреннего костра. Все время новый костер, но всегда с частицей старого. И я все взвесил и сопоставил. "Стоит ли Старое всех наших денег? – спросил я. Нет! То, что мы создавали, чему служило это Старое, – вот это ценно". "А Новое – стоит ли оно всех наших денег? Чувствуешь ли ты, что делаешь вклад в будущее, в какой-то из дней следующей недели?" – "Да! – сказал я себе. – Если я могу одолеть то, что зовет нас обратно на Землю, я ради этого готов облить свои деньги керосином и поднести спичку!"
Керри и оба мальчика не двигались. Они застыли на месте посреди улицы, глядя на него так, словно он был ураганом, который налетел на них и чуть не оторвал от земли, а теперь затихал.
– Утром пришла транспортная ракета, – тихо сказал он. – С ней прибыл наш багаж. Пойдем получим его.
Они медленно поднялись по трем ступеням камеры хранения и пошли по гулкому полу к складу, который только что распахнул свои двери, начиная рабочий день.
– Расскажи нам снова про лосося, – сказал один из сыновей.
Теплое утро было в разгаре, когда они выехали из города на грузовой машине, кузов которой заполнили большие корзины и ящики, тюки и пакеты, длинные, высокие, короткие, плоские, все нумерованные, с аккуратно выведенным адресом: Роберту Прентиссу, Нью-Толедо, Марс.
Они остановили грузовик возле сборного дома, и мальчики выскочили из машины и помогли сойти маме. Боб еще посидел за рулем, потом медленно вылез из кабины, обошел машину сзади и заглянул в кузов, где громоздились вещи.
К полудню все ящики, кроме одного, были вскрыты, их содержимое разложено и расставлено на дне высохшего моря. Прентиссы устали.
– Керри…
Он повел ее вверх по ступенькам старого крыльца; они тоже стояли тут, на окраине города, извлеченные из ящика.
– Прислушайся, Керри. Ступеньки кряхтели и скрипели под ногами.
– Что они говорят, скажи, что они говорят?
Она стояла на старых-престарых деревянных ступеньках, думая о своем, и не могла ему ответить.
Он взмахнул рукой.
– Здесь – терраса, там – гостиная, столовая, кухня, три спальни. Кое-что обновим, кое-что с Земли заберем. Пока мы получили только крыльцо, часть гостиной мебели и старую кровать.
– Такие деньги, Боб!
Он повернулся улыбаясь.
– Ты ведь не сердишься – ну, погляди на меня! Ты не сердишься! Мы все постепенно заберем, в следующем году, через пять лет! Хрустальные вазы, армянский ковер, который твоя мать подарила нам в 1961 году! Пусть Солнце взрывается!
Они посмотрели на ящики с номерами и надписями: "Качели с террасы", "Кресло-качалка с террасы", "Хрустальная люстра"…
– Я сам буду дуть на нее, чтобы звенела.
Они установили на верху крыльца наружную дверь с окошками из цветного стекла, и Керри поглядела в земляничное оконце.
– Что ты видишь?
Он и так знал, что она видит, потому сам смотрел через то же стекло. Марс: холодное небо согрето, высохшие моря зарделись алым пламенем, радуя душу и глаз светом неугасающей зари. Пригнувшись, глядя через стекло, он услышал собственный голос.
– Через год город дотянется сюда. Здесь пройдет тенистая улица. У тебя будет твоя терраса, будут друзья. И тогда тебе уже не будет так сильно недоставать всего этого. Ты увидишь, как отсюда, с маленького, близкого и привычного тебе клочка, все пойдет и пойдет разрастаться, и весь Марс переменится – станет близким, словно ты его знала всю жизнь.
Он сбежал вниз по ступенькам к последнему, еще не вскрытому, обшитому мешковиной ящику. Своим перочинным ножом он вспорол мешковину.
– Угадай! – сказал он.
– Моя кухонная плита? Моя печь?
– Ничего подобного. – Он очень ласково улыбался. – Спой мне песенку, попросил он.
– Боб, ты окончательно рехнулся!
– Спой мне песенку, чтобы стоила всех денег, которые у нас были в банке и которых теперь нет. И черт с ними! – сказал он.
– Я только одну знаю: "Женевьева, моя Женевьева!"
– Спой ее, – сказал он.
Она никак не могла заставить себя начать Он видел, как шевелятся в попытке ее губы, но не слышал ни звука.
Тогда он решительно рванул мешковину, сунул руку в ящик, что-то поискал в полной тишине, напевая себе под нос. И вдруг в воздухе затрепетал звонкий, чистый аккорд.
– Вот так, – сказал он. – Ну-ка, с самого начала. Все вместе! Слушайте первую ноту.
Они были смуглые и золотоглазые
Ветер с полей обдувал дымящийся металл ракеты. Глухо щелкнув, открылась дверь. Первым вышел мужчина, потом женщина с тремя детьми, за ними остальные. Все пошли через марсианские луга к недавно построенному поселку, но мужчина с семьей остался один.
Ветер шевелил ему волосы, тело напрягалось, словно еще погруженное в безмерность пустоты. Жена стояла рядом; ее била дрожь. Дети, как маленькие семена, должны были врастать отныне в почву Марса.
Дети смотрели снизу вверх в лицо отца, как смотрят на солнце, чтобы узнать, какая пора жизни пришла. Лицо было холодным, суровым.
– Что с тобой? – спросила жена.
– Вернемся в ракету.
– И на Землю?
– Да. Ты слышишь?
Стонущий ветер дул, не переставая. Что, если марсианский воздух высосет у них душу, как мозг из костей? Мужчина чувствовал себя погруженным в какую-то жидкость, могущую растворить его разум и выжечь воспоминания. Он взглянул на холмы, сглаженные неумолимой рукой времени, на развалины города, затерявшиеся в море травы.
– Смелее, Гарри, – отозвалась его жена. – Уже слишком поздно. За нами лежит шестьдесят пять миллионов миль, если не больше.
Светловолосые дети разноголосо щебетали под сводом марсианского неба. Им отвечали свист и шипение ветра в жесткой траве. Мужчина схватился за чемоданы.
– Идем, – произнес он, как человек, стоящий на берегу моря и готовый плыть и утонуть.
Они двинулись к поселку.
Семейство называлось: Гарри Биттеринг, его жена Кора, их дети Дэн, Лора и Дэвид. Они жили в маленьком белом домике, ели вкусную пищу, но неуверенность ни на минуту не покидала их.
– Я чувствую себя, – нередко говорил Гарри, – как глыба соли, тающая в горном потоке. Мы не относимся к этому миру. Мы люди Земли. Здесь – Марс. Он предназначен для марсиан. Давай улетим на Землю.
Жена отрицательно качала головой.
– Землю могут взорвать бомбой. Тут мы в безопасности.
Каждое утро Гарри проверял все вокруг – теплую печь, горшки с кроваво-красными геранями, – что-то вынуждало его к этому, словно он ожидал: чего-то вдруг не хватит. Утренние газеты еще пахли краской, прямо с Земли, из ракеты, прилетавшей каждое утро в 6 часов. Он развертывал газету перед тарелкой, когда завтракал, и старался говорить оживленно.