Чтение онлайн

Когда пан Опадский начал стучать ногами, стряхивая с сапог глину, навстречу ему выбежал лакей, распахнул входную дверь и провел его в просторные сени. Оттуда пан Опадский повернул направо и, пройдя несколько больших комнат, вошел в свой любимый кабинет, небольшую, теплую ц, уютную комнату. Лакеи придвинули ему обитое кожей кресло, быстро сняли с него тяжелую лисью шубу и сапоги, помогли облачиться в легкий домашний костюм, туфли и теплые чулки.

— Где же это Франусь? — спросил старый помещик.

— Поехал верхом.

— Куда?

— Не знаем, — ответили лакеи.

— Как только вернется, пусть сейчас же придет ко мне, — сказал пан Опадский, протягивая на подушке ноги ближе к огню, пылавшему в камине.

Когда двери закрылись, затихли шаги лакеев и старик остался один, он опустил голову и снова пал духом. В мыслях он перенесся в мертвую пустыню, напоминавшую мрачный пейзаж, даль которого, словно саваном, окутала ночь. Все прошло, перегорело, погасло, как гаснет огонь. Густая тьма покрыла даже угольки, тлевшие под пеплом, и поглотила их скудный отсвет. В этом неприступном, молчаливом, скупом и угрюмом старике никто не узнал бы прежнего расточителя, известного остряка, который, по словам пани Краковской [39] , обольстил за свою жизнь две дюжины чужих жен и одну свою. Большой барин, который водил дружбу и кутил только с такими же большими барами, как он сам, пан Опадский за десять лет уединения в Зимной стал еще более надменен и отвратительным высокомерием оттолкнул решительно всех. Понемногу о нем забыли.

Оба его сына, между которыми он разделил свое состояние, каждую зиму проводили в Варшаве, пока не промотались вконец. Младший спустил в трубу все состояние, и, когда прусский чиновник по решению суда прибил на дверях его дома извещение о публичной продаже с торгов, он, захватив остаток наследства, уехал за границу, вступил там в армию Наполеона и погиб в битве под Страделлой [40] . Его вдова поселилась в Зимной, так как у нее ничего не осталось ни от своего, ни от мужниного состояния. Она томилась и скучала, запершись в своих комнатах в левом крыле дома. Старший сын пана Опадского жил тоже весело и разгульно. Он владел еще деревеньками, выделенными ему отцом, но только номинально.

Кровавые войны на западе Европы, а также другие обстоятельства вызвали повышение цен на землю. Эти временные, колеблющиеся цены были умышленно закреплены прусскими ипотечными банками, и все считали их постоянными. Хлеб, который производили голодные крепостные мужики, отправляли по судоходным рекам к морю; на европейских рынках он находил хороший сбыт, в результате цены поднимались еще выше и росло временное благосостояние шляхты. Агенты банкирских домов в Берлине охотно под низкий процент давали ссуды помещикам под залог имений. Ипотечные банки внушали помещикам, что они богаче, чем думают, и шляхтичи хватали у агентов деньги. Они брали ссуды для того, чтобы уплатить частные долги, вести образ жизни на том уровне, какого требовала от них ипотека, наконец, пожить в свое удовольствие и покутить вовсю, коли есть на что. Когда жизнь на западе вошла в обычную колею, обусловленные контрактами номинальные цены на землю и сельскохозяйственные продукты вскоре резко снизились, и все лопнуло, как мыльный пузырь.

Одной из первых жертв обмана стал старший сын пана Опадского Теофиль. Правда, он владел еще значительными поместьями, но de facto [41] собственниками их были берлинские банкиры Труды и К°, 1

Сидя в своем кресле, старый пан Опадский перебирал в уме все эти события, они были удивительно свежи в его памяти. Давние огорчения вспомнились старику и взволновали его в ту минуту, когда он увидел Пулюта. Крепостной мужик, который в течение целых двенадцати лет где-то пропадал и давно уже считался умершим, теперь вернулся как ни в чем не бывало и преспокойно явился в деревню.

После Иенской битвы [42] и вступления армии Наполеона в Берлин судебные и уездные комиссии, прусские уездные суды, следственные власти и, главное, судьи, которых оплачивали крупные помещики, куда-то исчезли. В округе, к которому принадлежала Зимная, в этом медвежьем углу, далеком от военных дорог, в течение целой зимы не показался ни один француз, а уж о немце и говорить не приходится. Таким образом, все было оставлено на произвол судьбы и держалось кое-как только по инерции. Пан Опадский ни во что не вмешивался. До него доходили только отголоски великих битв и походов французской армии. Когда французы присылали ему приказы о реквизициях, он давал то, что приходилось на его долю; когда брали рекрутов, тоже не спорил и отправил уже в соответствующую инстанцию десятка полтора крепостных. Вообще же он жаждал покоя и конца всяких авантюр. Как и все, он восхищался «великим» Наполеоном и относился к нему с суеверным преклонением; но в то же время он затаил в душе против него глухую и безотчетную отцовскую обиду… С именем французского императора в представлении старика была тесно связана память о погибшем сыне. Когда он вел веселый разговор или думал о будничных делах, его не раз охватывала вдруг невыносимая печаль; в горе он силился представить себе могилу своего дорогого сына, и воображение, пронзая болью сердце, неизменно рисовало ему братскую могилу, куда с кучей убитых мужиков свалили и его сына, потомка старинного рыцарского рода. Тогда по холодному застывшему лицу его скатывались две — три поистине кровавых слезы…

Когда он сидел так у камина, унынием веяло на него из всех углов комнаты. Он чувствовал, что подсту пает злая тоска, что скоро она занесет над ним свой разбойничий нож. Желая отвлечься от тяжелых мыслей, он встал и вышел в соседнюю комнату.

В доброе старое время в ней завтракали и обедали. Это был длинный и довольно узкий зал. Середину его занимал огромный стол, за которым могло сидеть несколько десятков человек. На стенах висели портреты предков. Были там почерневшие полотна, на которых едва можно было различить неестественно прямые, деревянные фигуры, похожие на доски, обернутые в малиновые и желтые ткани; были какие-то уроды с женскими лицами и затейливыми буклями; были пузатые мужчины с большими красными лицами и обвислыми щеками; были, наконец, портреты людей неописуемой красоты.

На ярко освещенной стене висел портрет рыцаря в латах, выполненный с таким мастерством, что казалось, этот важный человек вот — вот выйдет из рамы. Тяжелый железный панцирь не был для рыцаря парадным одеянием, казалось, он был создан для этих могучих плеч и широкой груди. Сильная рука, вытянутая вперед, опиралась на сломанное древко копья, суровое лицо смотрело не на зрителя, а куда-то поверх его головы…

На противоположной стене висели портреты пана Опадского и его покойной жены. Оба эти полотна в свое время писал Лампи [43] . На портрете была изображена прелестная женщина с полуобнаженной грудью, устремившая вдаль притворно мечтательный взор. В руке она держала букет цветов. Рядом с нею сидел барин, настоящий барин, веселый и легкомысленный. Темным золотистым тоном были написаны его бритое лицо, красивые, мягкие, холеные щеки и белый, как алебастр, лоб.

Пан Опадский в задумчивости стал расхаживать вокруг стола медленными старческими шагами. Паркет поскрипывал под ногами, едва заметная тень двигалась за ним по стенам. Окна комнаты выходили в сад. Видны были оголенные деревья, мрачные в своей наготе и как бы разбухшие от весенних дождей. На дорогах, в глубине парка, на далеких просторах, всюду было уныло и пусто, и тяжелые предчувствия сте сняли грудь старика, обращая все радости жизни в прах.

Пан Опадский отвернулся и, вздохнув, взглянул на портрет жены. С минуту он смотрел на ее изображение, не совсем похожее, но верно передающее дух того времени, погребенные мечты и ту страсть, которая уже давно угасла. И вдруг старик горько заплакал. Он ощутил в костях и в сердце всепожирающую дряхлость, предвестницу смерти. В слезах, катившихся по щекам, изливал он жалобу на беспощадное время, отнимающее молодость, здоровье, крепость мускулов, огонь в крови, счастье, веселье и богатство. Из всей огромной толпы знакомых осталась только одна тень жены, ее портрет, с которым он мог поделиться воспоминаниями о восхитительных развлечениях, ничем не омраченном веселье, остроумных интригах, очаровательных женщинах и мужчинах, стоявших на вершине цивилизации. Никто уже не мог его понять, никто не мог даже вообразить себе тот сказочный мир, который промелькнул, как тень, и сошел в могилу. Потому-то в слезах пан Опадский выражал свою безмерную любовь к этой тени, запечатленной на портрете.

Когда он забылся, поглощенный своими мыслями, дверь открылась и Франусь, которого он поджидал, просунул голову в комнату. Это был любимец помещика. Он выполнял одновременно обязанности камердинера и управителя имения. Дворецкий, приказчики и слуги должны были строго исполнять все его приказания, хотя главная его обязанность заключалась в чесании пяток помещику, когда тому не спалось. Франусь был молодой человек, низенький, невзрачный и щуплый. Ходил он всегда в полушубке и очень высоких сапогах, особенно подчеркивавших кривизну его худых, как палки, ног. Он спал в маленькой комнатушке рядом со спальней пана Опадского и был его постоянным собеседником. Франусь вошел в комнату, тщательно притворил дверь и с едва скрываемой радоссью прошептал:

— А я вам, ваша милость, расскажу важную новость, если только получу от вас тот шелковый поясок…

— Ничего ты, осел, не получишь, а новость свою спрячь себе в карман и убирайся отсюда. Что ты мне скажешь? Что приплелся Пулют?..

Франусь рот разинул от изумления.

— А вы откуда знаете?

— Знаю и все тут. Был ты в Будах?

— Был, а как же!.. Там они так бушуют, не приведи бог.

— Кто они?

— Как, кто они?.. Мужичье в корчме.

— Чего это они? Крестины, что ли?