О Совке
Шрифт:
Понимаете, о чём я?
Мы были наивны. Смелы. Открыты. И — честны.
Я иногда думаю, вспоминая своих сверстников — если бы страной правил Вождь, а не уставшие старики — он бы нашёл в нашем поколении невиданной силы и упорства поддержку. И смог бы сокрушить Мировую Буржуинию до конца. Совсем. Навсегда.
Жаль. У нас были мы — наши кулаки, наши мечты, наши рассказы, наша дружба, наши надежды. И — не было Вождя для всего этого.
Жаль…
Был в 90-х годах такой довольно известный тогда детский писатель — Алексей Биргер. Много он в своих книжках накрутил-наворотил, но вот в повести «Тайна машины Штирлица», посвящённой ребятам 70-х годов, он, на мой взгляд, поразительно точно ухватил суть СССР… Он писал о Москве, но можно то же самое сказать и обо всей нашей стране, о мечтах всех её мальчишек…
«…вся эта система была нанизана, как на стерженёк, на хмурую, почти военную, дисциплинированность, с которой её принимали. И оттого, когда с ближних заводов ветер доносил жёсткий запах железа или пышный, почти по-сказочному пряничный запах свежеиспечённого хлеба, то казалось, где-то намечается великий поход, и это не агрегаты штампуют кузова автомобилей или шарикоподшипники, не с автоматической линии сходят бесконечные батоны и буханки, а где-то кузнецы в кожаных фартуках бьют молотами по мечам, и булочники в белых колпаках широкими лопатами вынимают хлеб из печей, а их подмастерья делают сухари из вчерашнего непроданного хлеба, и эти сухари хоть полгода смогут храниться в заплечном мешке… И мерещились трубы и знамёна, и тонкий запах серы от чиркнувшей на кухне спички казался дымным дуновением вручную приготовленного пороха от ствола старинного мушкета… Было в этом и злое колдовство, и доброе. Злое — потому что вот это напряжение, как будто великий город вечно жил в ожидании врага, можно было объяснить только злыми чарами, наведёнными на его жителей. И доброе — потому что сквозь это ожидание врага пробивались и расцветали совсем другие ожидания: великих походов за шёлком и пряностями, великих странствий в мире, где предателя всегда постигнет кара и где спешившийся на секунду, чтобы глотнуть стакан красного вина, вестовой в запылённых сапогах и в малиновом камзоле всегда даст окружившим его детям потрогать его шпагу… И скакал он в одно из мест с дивными старомосковскими названиями… Сами эти названия тоже звучали музыкой ожидания и надежды, и это было ожидание мира, в котором нет врагов, кроме дурных и подлых людей, мира, в котором благородству не умирать, а негодяям и доносчикам не увидеть, как покатится с плахи голова героя… И злое колдовство, столкнувшись с этими ожиданиями, ветшало и осыпалось, выветривалось из людских душ… мальчишкам было раздолье! Кто скажет, что Крутицкий теремок — это не шотландский замок, в котором отсиживался Алан Брек Стюарт, или не бастион, в котором держали оборону Д'Артаньян и три мушкетёра, или не гладиаторская арена, на которой бьётся фантастический Спартак — Кирк Дуглас, кумир мальчишек тех лет? На этом дворе воображаемый противник (злодеем никто не хотел быть) с трудом поднимал голову и спрашивал: „Стрела… чёрная?“ И слышал в ответ: „Да, чёрная.“…»…
…У нас был кинотеатр — причём там с 12.00 и до 20.00 шли фильмы (если они были двухсерийные — то с 11.45 и до 21.00). В воскресенье и в каникулы в 10.00 был ещё и «детский» сеанс, в школах продавали «каникулярные абонементы». Не помню точно — кажется, со скидкой. Билет стоил — 10 коп. детский, от 30 коп. до 50 коп. — взрослый, смотря какой фильм и какой сеанс.
Был ещё кинотеатр в Клубе Железнодорожников, но туда мальчишкам из наших мест было опасно ходить года до 88-го — могли здорово избить. Спасал лишь или совсем мелкий возраст (чтобы трясли с малышей деньги — не помню такого) — или идущая с тобой девчонка (железный закон).
Был отличный старый городской сад со множеством аттракционов и большой детской площадкой (говорят, там был ещё один кинотеатр — летний, открытый — но я этого уже не застал). Там же и дискотеки проводились — по субботним вечерам.
Был районный дом культуры — в двух кварталах от моего дома — но лично я в нём почти не бывал до 88-го года, когда мы начали там ставить спектакли (что кончилось в 89-м спектаклем про Белую Гвардию, показанным в годовщину Октября, после которого нас там стали… э… ну… не рады видеть).
Был даже зал игровых автоматов! До сих пор помню этот закуток — вход со двора, косое крыльцо, несколько комнат (там же была какая-то артель слебослышащих, по-моему…) — и в одной из них с десяток «шкафов». «Морской бой», «Телетир», «Ни пуха, ни пера!», «Кран», «Торпедой — пли!», ещё какие-то… Игра стоила 15 копеек. Кстати, не помню, чтобы там был какой-то ажиотаж или очереди, хотя поиграть в общем-то в них все любили.
В 89-м году я в первый раз сел за компьютер — болгарский «корвет», машину, по классу превосходившую большинство современных ему «западных» компьютеров — и тогда же познакомился с компьютерными играми. Их пускали с магнитофонных кассет — люди помнят такое, я думаю. Я поиграл три или четыре раза в какую-то штуку — надо было расстреливать вражеские самолётики и десантников — а потом мне стало смертельно скучно заниматься этой ерундой, и больше я компьютерными играми не интересовался.
Но самое-то главное! Самое главное — были улицы и велосипеды. Был стадион — лучший из районных стадионов области — куча небольших спортплощадок и хоккейные коробки в каждом школьном дворе (на входе в которые тогда не было сигнализации, видеокамер и охранников…) Была замечательная спортшкола. Были несколько великолепных строек — настоящие таинственные города и крепости с подземельями, башнями и мостами (сколько там было сломано шпаг и мечей…) Речка — ладно, она у нас была плохонькая, но имелись пруды и плоты (а зимой — льдины). Посадки были за околицей, а чуть подальше — настоящие леса. Здоровенная свалка лежала сразу за железной дорогой. Наконец, были просто головы, руки и ноги.
Мальчишки моего времени
Мы пропарывали эти самые руки и ноги ржавыми железками и стеклом, мы разбивали эти самые головы обо всё подряд. Так до нас доходило, что надо быть ловчей, быстрей и смелей — тогда не будет шишек и синяков. Про волшебную кнопку «перезагрузка» мы ничего не знали и где-т ов душе понимали, что можно убиться НАСОВСЕМ — но от этого всё было ещё интересней! Мы взрывали самодельные бомбы и клали в костры незаконно добытые патроны. Мы срывались со льдин и приходили домой с полными сапогами холодной воды. Со стен строек мы тоже падали — а чаще прыгали, чтобы показать, что нам пофик эта высота. (Мне она была не пофик, я её жутко боялся — и прыгал, потому что прыгал.) Нам ничего не стоило превратить лист фанеры в танк, и этот танк ездил. Мы подумывали о том, чтобы сделать свой планер — хвала богам, на это не хватило технических мощностей, иначе… иначе точно полетели бы! Мы играли в войну по совершенно зверским правилам и ничуть не собирались от этого мучиться комплексами вины и не спать по ночам. Мы просто-напросто дрались по самым тупым поводам, причём чаще всего — с лучшими друзьями; что с чужим-то делить?! Мы питались разной зелёной неспелой ерундой из соседских садов — хотя свои сады у многих тоже были, но это же — неинтересно! В 87 году мы открыли для себя туризм — и именно с того момента наши родители, я думаю, начали седеть по-настоящему… и я прошу у них прощенья и низко им кланяюсь — всем сразу — за то, что они были мудры и терпеливы там именно там, где надо быть мудрым и терпеливым — и весьма безжалостны там, где нужна была безжалостность; за то, что они нас любили и за то, что они не сюсюкали с нами. Мы чётко знали, что мы — мужчины, а мужчины — это воины и исследователи. Наши девчонки были, кстати, похожи на нас — они не стремились «занять гендерную роль мужского типа», нет, им это было не нужно, они любили носить красивые платья и хихикать над разной ерундой… но за ними не ржавело влезть в удобные старые штаны, рубашку и кеды — и показать всему миру, что «есть женщины в русских селеньях!» При этом то, что мы — мужчины, а они — женщины оставалось непоколебимой истиной и не подвергалось никакому сомнению, потому что трава летом зелёная, а снег зимой белый. Кроме того, мы не имели ничего против девчонок, потому что за ними интересно было подсматривать «в случае чего», и это тоже было частью обыденной жизни. Подсматривать за мальчишками никому не приходило в голову, потому что ничего заслуживающего внимания с нашей точки зрения в переодевающемся, купающемся голым или писающем мальчишке не было, и никакие иные мысли в наших юных совковых черепушках не размещались за нелепостью (а главное — им не было места в головах взрослых, от которых мы зависели в школе и дома!)…
…За день — обычный, ничем не примечательный день — мы ухитрялись подвергнуть свою единственную жизнь смертельному без шуток риску дюжиной различных, в том числе самых идиотских способов. Родителям об этом мы не рассказывали. Кое-о чём они догадывались, кое-что узнавали случайно. Но «делиться как с друзьями» с ними мы не могли и не хотели, потому что ясно понимали — они нам не друзья, они — Мама с Папой, и их надо поберечь, им за тридцать, они уже старые. Кое-у кого на этот благородный мотив накладывался не столь благородный, но тоже понятный мотив заботы о своей единственной жопе, на которой приходится много сидеть — жаловаться на родителей, приди даже кому-то из нас в голову такая вывернутая мысль, было некому и бесполезно, за что я тоже благодарю СССР.
«Страдающих избыточным весом» среди нас не было. Те, кого мы дразнили «жиртрестами», на фоне современных жертв компьютера и фастфуда — стройны, как опытный танцор самбы. Остальных можно было поджаривать на медленном огне — и не извлечь из них ни капельки жира. При этом мы поглощали еду в таких количествах, что это уму непостижимо — при любой возможности и какую угодно, даже «условно съедобную». Но всё уходило на подзарядку мальчишеских аккумуляторов — начисто, без отходов.
Школа нас ничем привлечь не могла. Если за знания я школу искренне благодарю, то «воспитательный процесс» в ней был активным, всеобъемлющим и… бессмысленным. Школе мы не доверяли и любые её попытки вовлечь нас в «общественную работу», «организованный отдых» или ещё как-то повлиять на нас вне рамок «учебного процесса» нами или тихо игнорировались — или встречались откровенно в штыки. Мы её терпели, потому что иначе нельзя. Но уроки прогуливали очень часто, особенно — когда на улице тепло… Я с уважением вспоминаю о некоторых учителях, охотно признаю профессионализм почти всех остальных — мне лично безразличных или даже неприятных — но все взрослые-не члены семьи, которые на самом деле оказали на меня серьёзное влияние, к школе не имели никакого отношения: тренеры, инструктора из клуба… Кроме того, видимо, уже тогда мы — мальчишки — подсознательно всеми силами отталкивали от себя «школьно-бабское царство», которое заведомо не могло понять ни нашей тяги к риску, ни опасных игр и экспериментов, ни увлечений, мечтаний и стремлений мальчишки — увы… Мужчины и только мужчины формировали наш характер и мировоззрение — не всегда и не везде отцы, увы, но — мужчины. Помню, когда к нам пару раз приезжали московские мальчишки — мы поражались их ничем не обоснованной заносчивости и в то же время обычной бытовой беспомощности и, чего греха таить, туповатости, смешанной с нытьём и непривычной для тогдашнего пацана расчётливой подловатостью; они в наших глазах походили на «баб», в смысле — на худшие образцы женского пола. Не все были такие, но — большинство…
Средний же современный мальчишка, попади он в нашу тогдашнюю компанию, просто-напросто не выжил бы как личность. Мы ценили друг в друге умение «не выдавать своих», физическую силу и умение быть интересным. Если три эти качества сочетались — это вообще был Вождь. Если таких Вождей было несколько — это была наша компания.:-)
…«Иных уж нет — а те далече…»
Судьба не пощадила нас. Раскидала, покорёжила. Убила.
Многих убила.
Многих.
Бессмысленно. В каких-то идиотских «разборках», в не менее идиотских «войнах». Или просто походя. Или — хуже, чем убила… да — хуже!
Сейчас я иногда спрашиваю себя — а как же Арнис? Как же тот плотный мальчишка со смешным неисправимым акцентом, второй боксёр в нашем отряде — тот самый Арнис… капитан литовской армии А.Скалнис, который на псковском вокзале вышиб мне зуб в ходе нашей неожиданной встречи через много лет после того, как… как же он? Неужели и тогда — И ТОГДА! — он носил в себе ненависть к «оккупантам», среди которых жил?! Что он думал, сидя с нами у одного костра, переправляясь по канатам, которые он учил нас вязать, через лесные речушки, деля с нами хлеб — в самом прямом смысле слова?! Неужели носил, как камень за пазухой — НЕНАВИСТЬ?! Ко мне?! Но — за что?! За то, что его отцу и матери все три года командировки из ЛитССР в РСФСР платили чуть ли не вдвое повышенную зарплату?! За… за что?!