О верности крыс
Шрифт:
Нарк молчал, пытаясь сглотнуть мерзкий медный привкус. Ол Каехо поднял руку — Нарк хотел шарахнуться, но толком не успел и этого, пальцы цепко ухватили за воротник. На миг замерли, слишком туго стянули завязки в зангский узел и убрались, почти непристойным движением мазнув по шее. Хриссэ коротко хмыкнул и ушёл. Нарк постоял немного, держась за горло и хватая воздух, потом прислонился к стене и остался так. Ветер бросил во двор горсть жёлтых листьев и закружил их спиралью снизу вверх.
— Тварь, — тихо сказал Нарк. Отлип от стены и пошёл прочь. — Трус, крыса!
Человек, у которого убили тьё, необязательно выглядит как ол Баррейя там, внизу. Человек, у которого нет тьё, стоит и молчит, когда нужно дать в морду. До судорог боится Серого палача, потому что ни слова, ни жеста не может из себя выжать под его брезгливо-насмешливым взглядом. Хотя Серый палач последние лет пятнадцать на него и внимания особого не обращал, скучно Серому палачу на такое обращать внимание.
Нар Кьё а-Тис а-Вья ехал в замок с новостями и мрачно думал, что лучшим выходом было бы найти решимости и сдохнуть. Вызвать ол Каехо на поединок и сдохнуть. Если лорд герцог, конечно, примет вызов, а не посмеётся.
Дзохойно ол Нюрио
2307 год, 25 день 3 луны Ппд
Раад
Как-то раз, в лирическом настроении, Райна обмолвилась об этом давнем времени в Собачнице: "Я тогда совершенно точно знала, что город — мой, и мир — мой. И откуда бы такая уверенность? У меня же ничего не было, абсолютно ничего. Я и не могла ничего…"
Дзой хотел сказать: ты умела смеяться.
Сказал: "Сейчас ты императрица". Она кивнула, но перед тем глянула странно, и Дзой пожалел, что сказал не то. Однако исправлять ошибку не стал.
Временами императрица тишком, наплевав на соображения безопасности, сбегала погонять верхом. Прямо из кабинета вёл длинный ход в Сиреневый овраг — не слишком глубокую балку к востоку от города, где какой-то местный старик за небольшую мзду всегда держал наготове свежих лошадей. Дзой иногда ездил с ней и видел, как лицо становится мягче, спокойней и проще, и Райна радуется скачке и возможности не быть императрицей, а просто — быть. Иногда она ездила одна, а Дзой приказывал охране гонять посетителей от запертой двери и на расспросы отвечать, что императрица спит.
Иногда Дзою думалось, что она и войны эти бесконечные затевает не из политических соображений, не для усиления Империи и даже не для того, чтобы занять дворян внешней войной во избежание войн внутренних, а как повод сбежать из столицы. Под предлогом походной жизни свести к минимуму церемонии, разогнать лишних придворных, наплевать на мирный этикет и заняться ясным и конкретным делом, которое умеешь делать хорошо…
В последнее время она ездила всё реже, огрызалась на слова Дзоя, что надо бы отдохнуть, и к безопасности относилась всё серьёзней. Нельзя сказать, чтобы для этого было недостаточно оснований. После первого южного похода, успешного, Империя ликовала, но на этом нужно было и остановиться, закрепляться на Форбосе, наращивать южный флот, налаживать сухопутное сообщение между югом Империи и Яранной, расчищая север Белой пустыни от гартаоэ и прокладывая нормальные дороги. Ол Тэно вместо этого кинулась воевать с Лаолием и проверять легенды об эльфах. Может, без похода на Алирон та северная война закончилась бы более определённо. Но вышло, как вышло; Везариол и ол Истаилле опять ушли зализывать раны куда-то к северному побережью, и через год вялая, но выматывающая война во Внутреннем море и на суше, в окрестностях Лераскина, началась сначала.
Вскоре после этого на юге, где-то в окрестностях Аксота, завёлся бродячий проповедник, Тхэам, обещавший миру скорый конец, поскольку в этот мир пришла дочь Верго, наказание человечеству за грехи его, Реда-Кровавая.
Проповеди пользовались небывалым успехом, и казнь проповедника и его ближайших последователей ничего не изменила.
Кроме того, что приехавшая под Аксот ол Кайле заразилась там оспой и умерла.
Новый военный налог и второй поход на Дазаран в таких условиях уже ничьего восторга не вызвали, особенно, когда поход провалился. Центр Арны и часть Кадара — в окрестностях Аксота и южней — на рост налогов ответили беспорядками. Ол Баррейя на севере пытался успокоить имперско-лаолийскую границу, но задача была того же порядка, что давешние попытки ол Нюрио примирить арнакийских баронов. Каждый мелкопоместный дворянин с отрядом в полсотни человек считал себя великим полководцем и доблестно грабил: имперцев, своих же, проезжих… Потом императрице стали нашёптывать, что ол Баррейя работает на Лаолий и сознательно разжигает войну. Ол Тэно после истории с Тхэамом и третьего покушения подряд склонна была сначала бить, а потом разбираться, и не верила никому — кроме доносчиков. К тому же, она припомнила, как несколько лет назад, вскоре после смерти Джатохе, стало известно, что Мастер обещал Лаолию поддержать их претендента на имперский трон, якобы выжившего наследника ол Истаилле. Кошка тогда не пожалела сил и времени, чтобы выяснить подробности, и главной подробностью стало то, что старая договорённость уже не актуальна: поддержка Мастера при коронации была бы как нельзя более кстати, но поддержкой имперского дворянства Лаолий интересовался куда меньше. С другой стороны, без затяжной войны посадить лаолийскую мраионетку на имперский трон не удастся, а ол Баррейя в войне между Лаолием и Империей однозначно выберет сторону Империи. Тогда Кошка сумела убедить в этом Райну, как и в том, что живой он всё ещё полезней мёртвого. Но осадок остался. Кошки, напротив, больше не было, и пятая канцелярия без неё очень мало расследовала, но очень быстро выносила приговоры и приводила их в исполнение, по первому намёку императрицы. Императрица чужих доводов не слушала, старому делу повторно дали ход, ол Баррейю вызвали в столицу, судили и казнили, тэрко Эрлони стал ол Эртой, а денег из Арны с каждым годом стало поступать всё меньше, несмотря на растущие налоги.
На севере единственным спокойным и не нищим герцогством оставалось Рикола; ол Ройоме последовательно укреплял связи с Зангой, Островами, Форбосом и кадарским побережьем Науро, а от внутриимперской грызни старательно открещивался.
Ещё старательней от неё открещивался Мастер Вальхез, подгребая под себя Арнакию. Он разрешил вести богослужение на арнакийском диалекте, и сам указ об этом был написан на том же диалекте, развязывая руки всем восточным чиновникам-недоучкам, не знающим толком высокого имперского.
Кейя ездила туда позапрошлым летом, но узнать ничего важного не успела. Или успела узнать, но не отправить в Раад: очень неудачно обрушился старый мост, по которому проезжала столичная гостья с прислугой, и из реки выловили только трупы. Мост был хоть и старый, но прочный и рушиться бы не должен, но это же ещё не повод подозревать в чём-то уважаемых людей…
Очередное повышение налогов совпало в южном Кадаре с засухой, и сразу несколько провинций встали на дыбы. Южнокадарский бунт страшен тем, что под постоянными налётами гартаоэ поневоле вооружаются и обучаются бою все, поголовно, невзирая на сословия. И крестьянское войско потому — не скверно вооружённая толпа, а именно войско. Особенно, если есть кому стать во главе. В этот раз нашёлся, какой-то Барех, то ли бывший наёмник, то ли из крестьян же, но собрать всю эту голодную толпу под одну руку ему удалось. Заодно лишний раз подтвердилось, что смерть Тхэама ничего не изменила, и проповедь его прекрасно помнят: иначе как "дочерью Верго" восставшие императрицу не называли. Дзой настаивал на том, чтобы съездить ему, он сумел бы договориться на неплохих условиях и утихомирить людей. Ол Тэно договариваться не желала и поехала сама: не успокаивать, а карать, словно специально вознамерилась подтвердить пророчества Тхэама.
После карательного похода и резни юг немного затих — не успокоился, а обессилел. Но повторять на разные лады пророчество Тхэама не перестал.
На юге с гор спускались почуявшие бардак дзарш, составляя достойную конкуренцию гартаоэ.
Нок Эдол неспешно и без шума наращивал гарнизоны по юго-восточной границе герцогства, живо напоминая Дзою семидесятые-восьмидесятые и имперско-кадарскую войну, когда отец нынешнего нок Эдола закрыл границы Тиволи и от наёмных банд, и от королевских отрядов.
Императрица выискивала при дворе предателей и находила.
Дзою хотелось выть от бессилия.
В неделю костров между 2306 и 2307 годами ол Тэно сказала ему, что скоро объявит новый поход на Дазаран — весной. И не пограничные рейды, а завоевательную войну, до победы. Ол Нюрио сперва подумал, что ослышался. Потом — что она не в себе. Империя трещит по швам, люди слишком устали от бесконечных войн, денег в казне нет, война с Лаолием тянется и не думает заканчиваться, бессмысленно завоёвывать страну, которую не сумеешь удержать…
Она не слушала.
Дзой говорил, что люди просто откажутся идти за ней — они слишком устали, невозможно воевать бесконечно! Особенно, когда ни один разумный человек не поверит в осуществимость такого плана.
Она не слушала, только злилась и грозилась смывать любое непокорство кровью.
Дзой не мог отделаться от чувства, что смотрит абсурдный сон, от которого никак невозможно проснуться. Шла неделя костров, столица гуляла, как в последний раз, — и от этих гуляний ощущение абсурда только усиливалось. До безумия хотелось поговорить с кем-то; и не с безответными Вечными, а с живым человеком, который, при удаче, наведёт на толковую мысль.