Чтение онлайн

– Подходите! Подходите!

Слова были английские, а значит, человеческие, но производили их голосовые связки, состоявшие из цепи электронов, громкость им придавали резонансные камеры в вакууме радиотрубок, а гигантские глотки, извергавшие их в ночь, были повсюду.

…В кричащей обертке шириной в три мили, завязанной кроваво-красным бантом. Упаковка важнее товара; если правильно завернуть, то за товаром выстроится очередь из мужчин (и женщин), готовых покупать. И покупать. И покупать.

Возможно, тот, кто ввел эту трепетную, соблазнительную, похотливую нотку в сей стерильный, механический, бессознательный рев, был гением. По крайней мере, успеха он точно добился.

Также дозвуковой поток и ультраакустику по вкусу; результат – волосы на затылке встают дыбом, а по организму проходит пугающая, но при этом приятно тонизирующая доза адреналина. Даже если знать, как это работает, все равно ничего не меняется. Это напоминает непорочной деве о той ночи, когда она была уверена, что ее преследует мужчина, – но ведь она сюда не придет, правда? Можем выбросить ее из головы. Это напоминает Джевонсу о том ощущении, которое возникает, когда висишь в пространстве, переворачиваясь в петле, – в пятидесяти, ста тысячах футов над землей на скорости в тысячу – тысячу с половиной миль в час.

Чудовищный голос будто намекал, что некоторые люди развлекаются странными способами, при этом имитируя хитрую, вкрадчивую, понимающую интонацию, которой никогда не мог бы владеть, терпимость по отношению к человеческим причудам, бывшим для него всего лишь цифрами в бухгалтерском учете. Джевонсу пришла в голову дикая мысль о Молохе, и его бесстыдный живот наполнился огнем. Захотелось расхохотаться.

Но кое-что тут не предлагали. Вам не полагалось этого хотеть, потому что этого нигде не было. Тишины и покоя.

У тебя в лексиконе что, одни гиперболы? Джевонс обнаружил, что механический голос завел разговор у него в голове. Он разговаривал с намеками, вел словесную дуэль с разумом, которого не было. И в некотором роде получал ответы.

Свет! Звук! (Без камеры – это происходит здесь и сейчас и по-настоящему.) МОТОР! О’кей, парни, катитесь! Куда? А мне-то откуда знать? Может, на все четыре стороны. В конце концов, это от тебя зависит. Кто ты? А мне-то какое дело? Я машина. Но предположим, что ты – Алек Джевонс, бывший летчик-испытатель, бывший военнослужащий, бывший сын и бывший муж, бывший то да сё, практически все бывшее. Даже приближаешься к финальной стадии: почти бывший человек. Но у меня с самого начала было преимущество. Я никогда не был человеком. Я не знаю, чего мне не хватает.

– …шиллингов, пожалуйста. Пять шиллингов, пожалуйста. Пять шил…

Это происходит здесь и сейчас, запомни. Не дома и не за пять тысяч миль отсюда, а дом там, где сердце, вот только сердца не имеют к этому никакого отношения, а ты ведь знаешь, каковы люди за пять тысяч миль отсюда, не правда ли? Должен бы – в конце концов, тебе столько раз об этом говорили. Будь хорошим мальчиком и скажи: «Э…»

Щелкнул турникет, и скрытая беседа в голове у Джевонса стихла вместе с ним, словно телефонную трубку опустили на рычаг. Великан с латунными легкими сделал свое дело; Джевонс вошел. Стоило ему попасть внутрь, как великан заметил его, словно символ в памяти компьютера, статистику участия в отчете о доходах и расходах. Но голос его он больше не слышал.

Над головой – движущаяся дорожка. Он слышал ее гудящее бассо остинато в сочетании с порывистыми, дрожащими, диссонансными руладами, которые выводили в ночи сопрано, альты и теноры киоскеров. Они предлагали напугать его до потери памяти, шокировать и/или доставить ему наслаждение; предлагали дать ему возможность проявить себя – и еще много чего. «Как мило с их стороны, – кисло подумал Джевонс. – Позволить тебе заплатить за вход, а еще заплатить им, а потом всю работу ты делаешь сам».

Он продвигался вслепую в вихре и блеске Ярмарки по одной из артерий длиной в милю, несущих кровь машин к их многочисленным сердцам. Кровь – это деньги, люди же случайные вредители, с которыми нелегко справиться. Деньги подчиняются правилам статистического распределения, где-то найдешь, где-то потеряешь, кроме тех случаев, когда вмешивался человек – неуклюжий, несговорчивый, неучтенный фактор. Тогда приходилось менять правила.

Толпа плескалась вокруг него, подобно полихромным волнам вокруг куска гранита. Неплохая вышла метафора, разве что камень тоже двигался. Он и правда был серый, как гранит, по сравнению с яркостью румяных девиц, напоминавших колибри, и суровой черно-белой гаммой парней (подтекст: эффективность, мужественность, никакой чепухи). Он шагал прямо, что для многих было бы невозможно; он приковывал к себе взгляды. Начать с того, что он был… немолод. Остальные посетители Ярмарки в большинстве своем были молодыми. Юность – хаотичное время. Остальные пытались повторить свою юность и были заняты невозможностью воссоздать ничего, кроме осознания, что скорость им уже не по силам, не понимая, что если бы молодые люди, которым они так завидовали, обладали самосознанием более старшего поколения и поменьше демонстрировали ложную гордыню, они бы тоже признали, что скорость трудно вынести, тем более получить от нее удовольствие.

На него смотрели недолго. Потом люди каким-то образом забывали о морщинах на его на лице, о седых висках. Они поглядывали на его плечи и читали в водянистых синих глазах цель – непонятную, а значит, ее следовало избегать, бояться, ненавидеть. Он выглядел опасным. Так ему удавалось идти по Ярмарке по прямой. Для большинства мужчин это было бы невозможно, для женщин – немыслимо, ведь повсюду поджидали молодые люди, готовые произвести на женщину впечатление, схватить ее, небрежно раздавить и – если тоска достигла пика – швырнуть, словно мелкую рыбешку, обратно в поток, несущий денежную кровь к органам Ярмарки – паровым органам, электронным органам, псевдочеловеческим органам, таким как глотки орущего великана, который своим ревом, рокочущим по всем окрестностям, призывал прийти и развлечься, пускай здесь нечего есть, кроме соленых орешков и попкорна, и нечего пить, кроме молочного коктейля (поправка: коктейля из соевого молока; на Ярмарке все дорого, но не безумно, иначе приток крови замедлился бы), ибо завтра мы умрем. Ну а если не завтра, то послезавтра или еще через день.

«Я не должен быть здесь, – вдруг подумал Джевонс. – Это место для тех, кто не умеет думать и должен действовать. Я же могу действовать, но должен думать. Зачем я пришел, в конце концов? В поисках ответа? Если так, то на какой вопрос?»

– Тебе одиноко, милый?

Господи, неужели у нее все так плохо, что она ищет партнера прямо здесь, на Ярмарке? Видимо, да.

– Иди к черту.

«Очевидно, вот мой ответ, – подумал Джевонс. – Если когда-нибудь найду вопрос, в котором хотя бы столько же смысла, сколько в ее вопросе».

Он достиг подножия винтового эскалатора, направлявшего поток на верхний уровень Ярмарки – уровень движущейся дорожки, которая сама по себе служила развлечением, сама по себе стоила денег за входной билет, если человек молод и ловок и обладает быстрыми рефлексами. Внешняя полоса опоясывала Ярмарку на скорости пять миль в час, но внутренняя выдавала все пятьдесят. В основном эскалаторы двигались горизонтально. Но вас могли согнать, если вы шли на второй круг по Ярмарке; место, где вы стояли, запоминало ваш вес и убеждало вас посетить какой-нибудь киоск вместо транспортного устройства. Игра заключалась в том, чтобы удержаться на ногах, когда вас пытались столкнуть на скорости в пятьдесят миль в час, после того как вы уже прошли один круг.