Чтение онлайн

Румега. Так-таки, пане Дзуня, и ничего?

Помыкевич. Вы как будто раскроены чем-то, пане то­варищ.

Дзуня. У меня голова болит.

Румега. Э-эх, пане Дзуня!..

Помыкевич. Может быть, чего-нибудь съели такого?

Дзуня. Нет, я только высоко летел, упал и ушибся, очень больно ушибся...

Помыкевич. Пане товарищ, что случилось, разрешите узнать?

От... от кого это?

Отец Румега что-то говорит Помыкевичу на ухо.

Румега. Хе-хе-хе! Золотой парень, хе-хе-хе!

Помыкевич. Что вы скажете на это, пане товарищ?..

Дзуня. Ничего. Теперь мое достоинство требует, чтобы я молчал.

Румега. Хе-хе-хе!

Помыкевич. Это вам, молодой человек, лишнее дока­зательство того, что при самых луч-ч-чших намерениях можно стать врагом самому себе.

Румега. Хе-хе-хе! Учтите, меценат, что вы с равным правом могли бы то же самое и о себе сказать. Хе-хе-хе!

Помыкевич. Почему, всечестнейший отче?..

Румега. Как вы любопытны, пане депутат!..

Помыкевич. Как вам известно, только через два дня я буду иметь честь называться депутатом, отче.

Румега. Как мне известно, вы ошибаетесь, меценат.

Помыкевич (достает снимок). Вы, кажется, забыли об этом, отч-че.

Румега. Хе-хе-хе! Я не то, чтобы забыл... (Тоже достает снимок.) Я даже с той, которую спрятал, оттиски сделал. Разве ж они не так хороши, меценат?.. (Показывает снимок Помыкевичу.)

Помыкевич. Ч-ч-ч-ч...

Румега. А что? Хе-хе-хе... Не ожидали себя увидеть на моем месте? Что? Хе-хе-хе! Такова фототехника! Ну что, ме­ценат!

Помыкевич (к Дзуне). Пане товарищ! У меня такое впечатление, ч-ч-что и я ушибся.

Дзуня молча протягивает ему руку, Помыкевич пожимает ее.

Дзуня. Это была борьба, меценат.

Помыкевич (горько усмехается). И мы проиграли ее, пане Дзуня.

Румега (тихо). Хе-хе-хе!...

Дзуня (встает). Меценат! Мы должны были проиграть ее.

Помыкевич. Это правда! Сам вижу — необыкновенно фантастические были ваши планы...

Дзуня. Не потому, меценат! Мы не выиграли ее потому, что полет был чересчур орлиным, а настоящими орлами быть нам только в собственных гнездах, только в собственной державе...

Румега. Ага!.. Да здравствует!..

Помыкевич. Позвольте!

Дзуня. Вы все в сюртуках и сутанах. Люди с серым обли­ком, люди без души. Ваше счастье бродит по свету, там где море ночных огней, где миллионы авто, где сотни тысяч блес­тящих полицейских. Ваши сапоги всю жизнь в грязи, из ваших ртов несет пивом, ваши пальцы протухли табаком. Для вас вилла — недостижимая мечта, для вас авто — привилегия богов! Вы доктора, директора, отцы духовные, профессора! Всех вас зовет душа моя,— выйдите все из домов своих, станьте железной лавой, ибо над вашей головой уже рушатся крыши, бьет двенадцатый час. На баррикады зову вас! На баррикады, сюртуки и сутаны! За державу свою, только свою, соборную, самостоятельную! Станьте хотя бы на миг бенгальскими тиг­рами, ибо (тихо)... исчезнут, как дым, ваши сны, ваши сны о пиро­гах министерских, и не для вас будет море ночных огней, не для вас сотни тысяч блестящих полицейских!..

Румега. Пане Дзуня, дайте вашу руку!..

Помыкевич. Пане товарищ... дайте вашу руку!..

Румега. Я очень взволнован, и если наступит этот мо­мент, если позволит господь бог, я — тоже — с вами пойду на баррикады!

Помыкевич. Я тоже взволнован, и я тоже... пойду на баррикады...

Румега. Минуты такого подъема редко приходится пере­живать у нас.

Помыкевич. Пане товарищ, вы действительно необык­новенный человек.

Дзуня. Отец Румега! Если банк наисладчайшего сердца будет искать верного лакея капитала, тогда не забудьте обо мне! Я как раз вспомнил о земельных участках на чрезвычайно выгодных условиях.

Румега. Никогда не забуду тебя, золотой человек!..

Помыкевич. Как директор банка, я тоже вас не забуду! Правда, отч-ч-че депутат?

Румега. А на крестины, соколик, уж обязательно...

Помыкевич (к Дзуне тихо). Пане товарищ, вы действи­тельно необыкновенный человек!

Помыкевич. Позвольте, отче, неужели же вы хотите покинуть нас? (Бежит в столовую.) Миленочка! Милена! Просим тебя, голубушка!..

Не смогла ли бы ты нас угостить чем-нибудь. У нас с отцом Румегой были некоторые дела общегражданского значения, не помешало бы кое-чего перекусить. Как, отче?

Румега. Однако благодарю...

Помыкевич. Отец наперед благодарит, Милена.

Помыкевичева. Отец Румега принадлежит к людям, у которых учтивость в крови.

Румега. Весьма благодарен, пани, но я...

Помыкевич. Отец Румега имеет еще одну заслугу пе­ред нами, за которую мы должны быть ему глубоко благодарны, Милена.

Помыкевичева. О том, что отец депутат великодушно отрекается от мандата, я знаю, Ахилл.

Помыкевич. Да ты еще не знаешь, Милена, что отец Румега проявил столько сердечной доброты и переубе­дил меня, что депутатство для меня по меньшей мере вредно.

Помыкевичева. Ты тоже, Ахилл?!.

Помыкевич. Отец Румега, как человек, которому хо­рошо известны его национальные обязанности, согласился и дальше тянуть депутатское ярмо, Милена.

Помыкевичева. А ты, Ахилл?..

Помыкевич. Я стану директором нового «Банка наи­сладчайшего сердца Приснодевы во Львове», не без помощи со стороны всеч-ч-честнейшего отца Румеги...

Румега. Помогать своим стало самой большой радостью в моей жизни, уважаемые господа.

Помыкевичева. За то на вас снизойдет божеская награда, отец.

Румега. Она уже на меня снизошла в тот момент, когда вы впервые улыбнулись мне, пани.

Помыкевичева. Вы, отец, слишком щедры...

Дзуня. Если слова всечестнейшего блещут, то этот блеск является лишь отражением красоты вашей, пани...

Помыкевичева. Я восхищена вами, пане...

' Помыкевич. Нет сомнений, пан Дзуня заслуживает всеобщего восхищения, и нам остается пожелать ему дальней­ших успехов в деле на благо народа, в деле, о котором я бы хотел с вами, отче, поговорить поподробнее.

Румега. Я вам уже, кажется, дал, меценат, доказатель­ства тому, что если я возлагаю на себя заботы о народном бла­ге, я совсем забываю о своем благе и своем здоровье.