Чтение онлайн

В области истерии находим мы этот закон в сфере высших дуг действия полностью в отношении между гипобуликой и целевой функцией. Военный истерик, которого я знаю положительно насквозь, приходит не­давно ко мне, чтобы я дал о нем заключение. У него не сгибается левая нога; цель, которую он преследует, это добиться таким образом ренты. Намерение это совершенно неприкрыто; оно и действует, как главная причина, на способность к движению левой ногой. Но каким образом действует оно? Вовсе не так, как этого нужно было бы ожидать, и как мы это действительно и наблюдаем при целесообразной умной симуляции: вовсе не тем, что разумно приноравливаются, взвешиваются и целесообразно проводятся, смотря по их действию на врача, каждое мышечное движение, каждая поза, каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд. Достаточно бывает создать в комнате выраженную целевую ситуа­цию, или прикоснуться врачу к левой ноге, чтобы нача­лось то завыванье, крик, метание и пыхтение, которое мы часто уже описывали. Весь человек сжимается на месте и телесно и психически, переходит в положение обороны, пускает в ход все свои примитивные защитные механизмы и с шипением ощетинивает он свои иглы, как раздраженное маленькое животное, у которого хо­тят отнять его добычу. Известная цель, известное наме­рение дали начало этой сцене, но как только колеса завертелись, руль отказывается служить. Следовательно, в точности наподобие спинальной рефлекторной дуги: Целевая воля действует еще лишь как неспецифическое раздражение на гипобулическую низшую инстанцию, которая работает дальше по ее собственным примитив­ным законам в виде чистого HR – синдрома, т. е. в виде тех непосредственных тесных слияний из гипобулических волевых проявлений с рефлекторными процессами, как мы их нередко видели в истерических картинах болезни.

Цель раздражает гипобулику, не господствуя, однако, над нею.

Гораздо чаще еще, чем эти чистые картины, мы встречаем при хронических истериях тот другой вид с интерференцией между выразительными механизмами высшей и низшей инстанции, который изучен нами на спинномозговой рефлекторной дуге. Психофизическое поведение таких пациентов состоит из стертого, нераз­личимого и полного противоречий смешения целевых мотивов и гипобулических механизмов. Некоторое время проводится очень осмысленно известная тенденция, – напр., получить ренту. Затем вдруг как бы сбива­ются с роли; начинается бессмысленное, упрямое топ­танье на одном месте или капризный скачек, и все дви­жение происходит то в полурефлекторных, то в проду­манных формах. Эта смесь из упрямства, каприз­ности и целевого устремления является в высшей степени характерной и прекрасно – знакомой исте­рической картиной, которая возникает из интер­ференции импульсов наполовину недостаточного целевого аппарата с гипобулическими собствен­ными движениями. Таким образом, получаются крайне ломанные непредвиденные формы волевых кривых. Для того, чтоб добиться ренты, укладываются на целые годы в постель, стремятся к известной цели; а, стремясь к ней, действуют часто тем не менее нецелесообразно; ради маленькой ренты портят себе на годы наслаждение жизнью, между тем ради большего наслаждения возникло и самое стремление. Одинаково невозможно и насла­ждаться жизненными инстинктами и отрицать их.

Сегодня смертельно больная, она бьется в судорогах для того, чтоб с дьявольской планомерностью осканда­лить супруга, завтра баззаботно танцует на балу, а в сле­дующую четверть года, чтоб наказать его снова, опи­раясь на палку, тащится она в санаторию – таким образом скачет вверх и вниз кривая между целесообразнейшей, полной интриг, дипломатией и гипобулическими мгновенными импульсами.

Часто задавали вопрос: слабовольны ли эти истерики? При такой постановке вопроса ответа найти иногда не удастся. «Это – слабость воли» – говорит обычно врач своему пациенту с абазией, который не хочет стоять на ногах. Слабость воли – конечно, ибо, если бы он сделал над собой усилие, он встал бы на ноги. Но разве как раз в этом нежелании не скрывается сила воли, сила настолько тягучая и упрямая, что многие здоровые люди с «силой воли» не были способны на нее за всю свою жизнь. Поэтому, коротко говоря: Такие истерики страдают не слабостью воли, но слабостью цели. Слабость цели – в этом суть психики, как мы убеждаемся на большом количестве хронических истериков. Только допустив разделение обоих волевых инстанций, поймем мы ту загадку: каким образом человек высшую силу воли может затратить на достижение картины жалкого убожества и затратить, не управляя движением, но не без определенной цели. Слабость цели не есть слабость воли. Слабость цели появляется и у натур с силой воли, если они попадают, как, напр., в панике, в ситуации, до которых они психически не доросли. Встречаются жизненные травмы, напр., крупные землетрясения, когда, как это известно из наблюдений, оказываются несостоя­тельными высшие душевные инстанции даже самого здорового человека, где раздражения переживаний про­скакивают непосредственно через целевую сферу и тетанизируют гипобулику. «Потерять голову» – говорят очень удачно об этом состоянии, в котором между остат­ками целевых импульсов пробиваются низшие атависти­ческие волевые органы, и руководство переходит к чере­дованию из ступора и слепого стремления прочь.

Состояние целевой слабости возникает, следо­вательно, из простой закономерной пропорции между силой раздражения и душевными задатками: чем сильнее удар раздражения, тем меньшая сла­бость нужна со стороны нервного аппарата, чтобы обес­силить целевую сферу. Этот способ реагирования у нормального человека дает ключ к пониманию тесного сродства, которое, в клиническом отношении истерические механизмы обнаруживают как раз к острым синдромам испуга и паники. Истерия в громадных размерах, как массовое явление, вызвана ничем иным, как несчастными случаями в производстве и психическими военными травмами. Это вытекает само собой из наших исследований. Ибо испуг вызывает двойной результат: он раздражает прежде всего в силь­ной степени весь рефлекторный аппарат, а затем он остро выключает целевую сферу. Благодаря этому, сделавшаяся автономной гипобулика, может тотчас же с элементарной непосредственностью связаться с реф­лекторным аппаратом, а в соединении с ним, по законам произвольного усиления рефлексов, вызвать, напр., исте­рическое дрожание. Просыпающаяся постепенно от своего оцепенения целевая воля находит тогда уже в значи­тельной мере упрочившиеся HR группы, для разъедине – ния которых нужна известная инициатива, которой инди­видуум не проявит, если он, напр., вследствие стремления к ренте в этом не заинтересован. Вместо того насту­пает тогда ранее набросанное типическое хроническое состояние, где однажды оказавшаяся несостоятельной целевая сфера производит лишь не специфическое раз­дражение и не господствует уже над гипобулической дугой действия. Таким образом возникают те более окоченевшие и диссоциированные от целевого аппарата HP. синдромы, которые часто являются ничем иным, как окаменелостями острого синдрома испуга, когда – то имевшего место.

По аналогии с этим чисто острым способом возникно­вения истерии объясняется легко и хронический вид, где в невыносимых длительных ситуациях целевые функции постепенно разъедаются до тех пор, пока их не заместит, наконец, внезапно гипобулическая инстан­ция. Эту форму можно часто наблюдать в военной истерии, а также в истериях брака и семьи у женщин. Но и здесь окончательный толчок для развития истерии дается обычно аффектом; или же на почве скрытой хронической целевой недостаточности она проступает лишь эпизодически в форме истерического припадка при внешних раздражающих толчках, а истерический припадок представляет собой часто вполне чистый орга­нический HR – синдром: импульсивно инфантильные механизмы волевого и аффективного разряда, непосред­ственно иррадиирующие в рефлекторную сферу.

Истерик отгораживается от внешнего мира защитным валом своих инстинктивных реакций бегства и обороны: он притворяется, ожесточается, усиливает свои рефлексы. Благодаря этому, удается обмануть, испугать, утомить и сделать податливым этот внешний мир, который гнетет и угрожает. Этой инстинктивной тактике вовне соответствует внутренняя оборона от переживания. Интрапсихическое состояние удачно приспосабливается к внешней обороне от переживаний. Истерической психике присуща та особенность, что она в общем охотнее избегает затруднительных переживаний, чем смотрит им прямо в лицо. Таким–то образом пытается она с большим или меньшим успехом притвориться и внутренне перед самой собой отодвинуть в сторону тревожащие представления, превратить их в нечто легко выносимое, даже отрадное или, по меньшей мере, путем основательных разрядов на время освободиться от них.

И опять – таки как при истерических выразительных процессах, удается это частью вполне с помощью простейших нормальных душевных средств, частью же также лишь несовершенно ценой расщепления личности; в этом последнем случае, как полное соответствие гипобулическому волевому расщеплению, появляются гипоноические механизмы мышления в образе двойственного сознания, снов, припадков и сумеречных состояний.

Простое вытеснение, обычный нормально – психологический механизм используется истериком особенно охотно для того, чтобы овладеть переживанием. Неприятное переживание пересматривается вновь не особенно охотно; поэтому оно отодвигается в сторону: из зрительной точки сознания оно выдвигается в сферу, в темную окраину духовного поля зрения. Трудно установить, удается ли действительно таким путем на долгое время солидное забывание неприятного переживания. Мы видим, во всяком случае, часто, что амнезия не вполне удается, что истерик скорее, как пугливая лошадь, повторно приходит в беспокойство от темной точки на периферии его зрительного поля.

Какие части течения переживания подвергаются у истерика вытеснению? Приблизительно те же, что и вообще в нормальной душевной жизни. Ясные массивные факты чаще всего не вытесняются или же вытесняются в ограниченных состояниях транса. Военный истерик обычно ясно видит перед собой и пережитые ужасы войны, и собственное от них отвращение. Жена пропойцы, которая сделалась истеричкой в несчастном браке, обычно хорошо сознает и свои брачные конфликты и их общую связь со своим нервным состоянием. Дело обстоит иначе, если исходные факты с самого начала коренятся в темных глубинах собственной жизни чувств. Обрученная девушка, у которой вместе с тем зародится запретная склонность к женатому человеку, может непосредственно сделаться истеричкой и без того, чтобы душевный конфликт когда–либо ясно выступил в ее сознании. Она вытесняет, следовательно, тотчас же с самого начала опасную склонность, ее сознание не принимает коварного факта, но старается отодвинуть его в сторону, не справившись с ним внутренне. Девушка тотчас же реагирует с импульсивной смутностью истерическими оборонительными механизмами, завидев, что на горизонте ее сознания встает какая – то неясная опасность, но она не формулирует себе в точных словах ситуации, не продумывает ее, не всматривается в нее.

Большей закономерностью, чем вытеснение начальных фактов, отличается известное вытеснение того участия, которое истерик принимал в дальнейшем их развитии. Прежде всего именно тенденциозного участия его собственных душевных стремлений в возникновении истерической картины болезни. «Бегство в болезнь» могло бы легко, в силу общепринятой морали, навлечь на истерика упрек в трусости и нечестности и упрек не только со стороны, но и в его собственных глазах; он старается поэтому, как всякий здоровый человек в таком же положении, по возможности забыть, переделать в памяти факт собственного участия в образовании истерической картины или же пытается с самого начала, по способу импульсивного действия, не уяснять себе точно его мотивов. В связи с произвольным усилением рефлексов мы подробно уже разобрали, каким образом это ему удается вначале и как этот успех увеличивается с прогрессирующей шлифовкой процесса. Как результат тенденции к вытеснению появляется затем то, что мы обозначили, как «объективирование» истерического синдрома.

Надо, однако, признать, что вытеснение не является необходимой составной частью каждой истерической картины болезни. Вытеснение не есть что – либо специфическое для истерии; совершенно одинаково – говорить ли о том, что нет вытеснения без истерии или что нет истерии без вытеснения. У разоблаченных субъектов, которые впоследствии откровенно сознавались в сознательной умышленной симуляции симптомов, видели мы, что, однако, и эти сознательные продукции, будучи захвачены неумолимой машиной психофизической причинности, проделывали в дальнейшем развитии те же закономерные этапы привыкания, шлифовки, усиления рефлексов, автоматической эмансипации и даже расщепления личности. А под конец они могли дать в точности те же картины, как у других пациентов, где мы склонны принять с самого начала более импульсивное и инстинктивное участие в истерической картине болезни.

Молодой деревенский парень странствовал на войне в течение многих месяцев без всякого терапевтического успеха из одного стационара для невротиков в другой; он был этим очень доволен и лежал в постели в хорошем настроении. Каждая попытка терапевтически подойти к нему вызывала у него настоящие ураганы всяческих истерических разрядов: дрожание, абазия, судороги и сумеречные состояния; сопротивляясь, он извивался, как червь, на полу, подергивался, бился, кричал. Если же его оставляли в покое, он был спокоен и благодушно настроен. Никому неизвестно, каким образом заполучил он к себе в темную комнату гармонику, за игрой на которой я его однажды застал. Под ее звуки он уверял меня: «Меня никто не вылечит! А как только меня отпустят домой, я встану и буду работать». Все симптомы, которые принято называть истерическими, были у этого человека в самой тяжелой степени. Он хорошо знал мотивы своей истерии, детально обосновал и высказывал их с цинической откровенностью.