Чтение онлайн

Мама цокает языком, делая большой глоток вина. Ее рука дрожит, когда опускается, и я не могу не задаться вопросом, не смешивает ли она, как, похоже, делают другие жены мафии, полагаясь на хороший химический коктейль, чтобы пережить свою несчастную жизнь.

— О, дорогая, я раскрыла кое-что из грязного белья Кэллума? Вы двое просто выглядели так… уютно вместе, я не могла понять, что он еще не рассказал тебе о нашем романе.

Наш роман.

Эта фраза горька у меня на языке, как будто откусила еще не совсем созревший фрукт, и все потому, что могла быть терпеливой. Еще один день, немного дополнительного самоконтроля, и, возможно, откусила бы что-нибудь сочное и восхитительное.

Вместо этого остаеюсь с унылым привкусом своих ошибок, удивляясь, почему мужчина, в которого влюбилась, разделяет что-то с другой.

Тем более с моей матерью.

У меня руки чешутся обхватить ее за шею и сжать за то, что она так легкомысленно назвала его полным именем. Как будто она вообще этого заслуживает.

Даже не зная подробностей, я знаю, что это не так.

— За исключением того, что я сказал тебе прошлой ночью, что она не знала. — Голос Кэла — горячее лезвие для моей кожи, покрытое ржавчиной, когда оно пронзает меня.

— Неужели говорил? — Она пожимает одним плечом, напевая. — Должно быть, вылетело из головы. Мы говорили о стольких вещах.

Глядя на впадинку на шее Кэла, по которой провела языком больше раз, чем могу сосчитать на данный момент, я облизываю губы, боясь подняться еще выше.

— Когда ты говорил с моей матерью?

Он кладет ладони на стол, его обручальное кольцо поблескивает на свету.

— Прошлой ночью, сразу после того, как ты вышла на улицу.

— Ах, да, когда ты так любезно бросила его в мои ожидающие объятия.

— Кармен, — огрызается папа, проводя рукой по лицу. — Какого хрена ты творишь?

— Единственный способ, которым я был бы брошен в твои объятия, — это если бы их оторвали от твоего тела и подожгли, — говорит Кэл, скручивая пальцы. — И даже тогда, это было бы для того, чтобы я мог присоединиться к тебе в загробной жизни и лично бросить тебя на пороге сатаны.

В его голосе слышна ненависть, яд слетает с кончика языка, но я выросла на принципе мысли, что любовь и ненависть — это всего лишь две стороны одной медали. Единственной разницей были обстоятельства, и когда мои глаза метались между Кэлом и моей матерью, один — бешеный зверь, готовый уничтожить свою добычу, другой — голодный хищник, жаждущий попировать, я понимаю, что не могу точно сказать, где эти двое находятся в отношении этой монеты.

— Ты спал с моей матерью? — спрашиваю я, мой мозг все еще пытается переварить услышанное.

— Ну, там никогда не было много сна, если ты понимаешь, что я имею в виду, — бормочет мама, смеясь над собственной шуткой, хотя все остальные во внутреннем дворике остаются жутко неподвижными, в одном комментарии от полного уничтожения. — Я, конечно, надеюсь, что вы двое лучше разбираетесь в контрацепции, чем мы, потому что я вам скажу. Этот человек очень силен, если вы понимаете, что я имею в виду. — Она икает, подтверждая мне, что она, по крайней мере, немного под кайфом, хотя это, конечно, не уменьшает боль. — Упс, я что, повторила это дважды?

Подтекст тяжело повисает в воздухе между нами четырьмя, скисая в моем желудке, угрожая вытолкнуть содержимое. Мое горло сдавливается, тяжесть этого откровения сжимает меня своими когтями, пока я не начинаю хватать ртом воздух для следующего вдоха и молиться, чтобы он никогда не вышел в голову.

— Господи Иисусе, ты действительно стерва. — Кэл отрывает салфетку от горла, бросает ее на стол, встает на ноги и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Елена. Могу я, пожалуйста, побыть с тобой наедине минутку?

— Не думаю, что она снова куда-нибудь пойдет с тобой, Кэллум. — Мама выплескивает свое вино в его сторону, свирепо глядя. — Держись подальше от моей маленькой девочки.

Я смотрю на центральную часть стола, позволяя своим глазам потерять фокус в ярком свете георгинов и лилий. Цветы, которые я получила бы на своей свадьбе или похоронах, их присутствие сейчас иронично, так как я никогда не была так уверена, что умираю.

И все же, вот на что похоже разбитое сердце; это когда кто-то лезет тебе в грудь и вырывает орган из твоего тела, за исключением того, что не используют никаких инструментов или не заботятся о том, чтобы сделать извлечением чистым. Они дергают и крутят до тех пор, пока он не освободится, оставляя за собой все порванные мышцы и ткани, вены разливаются, и больше им некуда перекачивать.

Это внутренняя, ослепляющая боль, которая вспыхивает в ране выползает наружу, проверяя воду, чтобы понять, сколько ты можешь выдержать.

Предательство скользит, как лава, по моему позвоночнику, уничтожая все на своем пути. Глядя на Кэла, я поражаюсь тому, как мгновенно может измениться весь взгляд на человека, когда представят новую информацию о нем.

Когда я почувствовала шрамы на его теле, доказывающие, что он всю жизнь совершал злодеяния, я увидела человека, запертого в теле монстра.

Когда я увидела фотографии его мамы и сестры, мое сердце заболело за мальчика, у которого никого не было, который вырос и заполнил трещины в своей душе всеми крохами внимания и привязанности, которые он мог получить.

Теперь все, что я вижу, — это лжеца.

Мужчину, которого я даже не узнаю; его фигура превращается в зловещее существо, пока я молча смотрю на него, все еще надеясь, что он опровергнет то, что говорит моя мать. Что я не была его неряшливым секундантом, его единственным вариантом.

Его частью мести.

Мертвая ты мне не нужна, малышка.

Полагаю, это и есть разгадка тайны.

Медленно отодвигая свой стул от стола, я не отрываю взгляда от своего стакана с водой, отказываясь смотреть на кого бы то ни было, опасаясь мгновенного срыва.

— Я не хочу опаздывать на концерт Ари.

Ощущаю на себе три пары глаз, чувствую удивление от всех них.

— Елена, — говорит папа, и я слышу, как его стул скрипит по полу, скрипит, когда он встает. — Нам, наверное, стоит поговорить об этом…

Качая головой, я сжимаю губы, боясь того, что может вырваться, если мне представится малейшая возможность. Рыдание щекочет заднюю часть горла, и неважно, сколько раз я пытаюсь подавить его, оно отказывается, поселяясь там, как агония, требующая моего внимания.

Тот, кто сказал, что стадии горя применимы не только к смерти, был в чем-то прав.

Развернувшись на каблуках, я обошла свой стул и направилась обратно в дом, проходя через кухню. Схватив сумочку и пальто с дивана в гостиной, почти добиралась до входной двери, прежде чем чья-то рука схватила меня за запястье и дернула назад.