Чтение онлайн

— Кажется, это ваше любимое слово. Сколько же вы за него дадите?

— Нисколько, — заявила посетительница, вставая со стула. — Я просто хотела посмотреть, чем вы тут занимаетесь. Сплошное надувательство!

Зазвенев золотыми цепями, она направилась к выходу. По дороге она опрокинула голландский светильник, но даже не попыталась его поднять. Его подхватил Сильвер.

— Позвольте поинтересоваться, сударыня, вы случайно не замужем? — спросил он елейным голоском.

— А вам какое дело?

— Да никакое. Мы с коллегой просто хотели помянуть вашего несчастного супруга в наших вечерних молитвах. По-английски и по-немецки.

— Больше она сюда не вернется, — посетовал я. — Или, того хуже, заявится с полицией.

Сильвер отмахнулся:

— Ну так и я не зря был адвокатом. А покупать эта кобыла у нас и так ничего не стала бы. Таких, как она, здесь десятки тысяч, и это просто чума. Делать им нечего, вот они и отравляют жизнь продавцам. По большей части они торчат в магазинах с одеждой и обувью, часами примеряют то одно, то другое, но никогда ничего не покупают.

Он посмотрел на ковры:

— Так что же я получил в наследство от мамочки?

— Молитвенные коврики. Начало девятнадцатого века, а может быть, даже конец восемнадцатого. Из Малой Азии. Симпатичные экземпляры. Такие считаются почти древними. Настоящая древность — это семнадцатый и шестнадцатый века. Но от тех времен молитвенных ковриков осталось совсем мало. Да и те в основном персидские.

— А эти вы во сколько оцените?

— Перед войной в Париже знатоки дали бы за них долларов пятьсот.

— За оба?

— За штуку.

— Черт побери! Вам не кажется, что надо отметить это дело чашечкой кофе?

Мы переправились через улицу; Сильвер с манерами истинного самоубийцы выскочил прямо под колеса какого-то «форда». Завизжали тормоза, машина остановилась, а водитель разразился потоком возмущенной ругани. «Тупой баран» было самым деликатным из его выражений. В ответ Сильвер, так и светившийся от счастья, приветственно помахал водителю рукой.

— Ну вот, — объяснил он. — Теперь мое самолюбие снова в порядке. А то эта кобыла его совсем расшатала.

Я уставился на него недоуменным взглядом.

— Я просто беда как вспыльчив, — пояснил Сильвер. — Холерик хуже некуда. У водителя было полное право меня обругать, а у этой дуры — нет. А так они уравновесили друг друга. Душевный мир восстановлен. Хотите круассан к своему кофе?

— С удовольствием.

Я не совсем понял логику Сильвера, но охотно согласился на предложенный круассан. Казалось, после военных лет во Франции и эмигрантской голодухи в моем желудке появилась сквозная дыра: есть я был готов в любой час дня и ночи, причем не важно что. Гуляя по городу, я то и дело останавливался перед витринами, самозабвенно разглядывая выставленные там вкусности: громадные куски ветчины, торты и всякие деликатесы.

Сильвер вытащил кошелек.

— Бронзу мы сбыли, — торжественно заявил он. — Музей прислал телеграмму. Они ее выкупают. Даже за большую цену, чем мы рассчитывали. А того куратора они заменили. Не только из-за нас. Он допустил еще несколько ошибок. Вот ваша доля.

Он положил две стодолларовые бумажки возле моей тарелки с круассаном.

— Довольны?

Я кивнул.

— А как быть с авансом? — поинтересовался я. — Я должен вернуть его из этих денег, или вы вычтете его у меня из жалованья?

Сильвер рассмеялся.

— Мы уже в расчете. Вы заработали триста долларов.

— Двести пятьдесят, — возразил я. — Пятьдесят долларов я заплатил из своих.

— Правильно. А когда мы продадим ковры, вы снова получите премиальные. Мы же люди, а не машины для заколачивания денег. Это раньше мы были машинами. Согласны?

— Согласен. Даже очень. А вы вдвойне человек, господин Сильвер!

— Еще круассан?

— С удовольствием. Они восхитительны, только очень уж маленькие.

— Здорово здесь, правда? — сказал Сильвер. — Всю жизнь мечтал о таком: хорошее кафе рядом с работой.

Он то и дело косил глазами через поток автомобилей в сторону нашей лавки, высматривая, не появился ли покупатель. Он был похож на отважного воробья, усердно выискивающего съедобные крошки среди тяжелых конских копыт. И тут он вдруг глубоко вздохнул.

— Все бы было хорошо, если бы не мой брат с его безумной идеей.

— Что за идея?

— У него есть подружка. Шикса. Так представьте себе, теперь он хочет на ней жениться! Это же трагедия! Мой братец всех нас в гроб сведет?

— Шикса? Это что такое?

Сильвер удивленно уставился на меня:

— Как, вы не знаете? Вы же еврей! Ах да, вы ведь агностик. Ну так вот, шикса — это христианка. Христианка с выбеленными перекисью висками, глазами как у селедки, а в пасти у нее сорок восемь зубов, готовых вцепиться в наши потом и кровью сбереженные доллары. Выкрашенная гиена с кривыми ногами, причем обе ноги правые!

Представить себе такую картину было нелегко — у меня это вышло не сразу.

— Моя бедная мамочка, — причитал между тем Сильвер. — Она бы перевернулась в могиле, если бы ее не сожгли восемь лет назад. В крематории.

Я так и не вник в смысл всей этой путаницы — его последнее слово оглушило меня, как удар набата. Я невольно отодвинул тарелку. В воздухе стоял хорошо знакомый сладковатый приторный запах, от которого меня чуть не стошнило.

— В крематории? — переспросил я.

— Да, здесь это самый простой способ. И самый чистый. Она была верующей иудейкой, родилась еще в Польше. Знаете…

— Знаю, знаю, — поспешно перебил его я. — Так что же ваш брат? Почему бы ему не жениться?

— Только не на шиксе! — возмутился Сильвер. — В Нью-Йорке найдется больше порядочных еврейских девушек, чем во всей Палестине. Здесь каждый третий еврей! Он что, не может найти себе нормальную еврейку? Нет, он просто уперся, и все тут. Он даже из Иерусалима привез бы себе какую-нибудь Брунгильду.

Я молча слушал излияния Сильвера, остерегаясь указывать ему на парадоксальность такого перевернутого антисемитизма. В таких вопросах нет места ни шуткам, ни даже ироническим сравнениям.

Наконец Сильвер взял себя в руки.

— Я и не собирался вам этого рассказывать, — заявил он. — Вам не дано понять всю глубину этой трагедии.

— Да, не вполне. Для меня трагедии почти всегда как-то связаны со смертью. А вовсе не со свадьбами. Должно быть, я человек примитивный.

Сильвер кивнул. Он даже не усмехнулся.