Чтение онлайн

Сильвер вытаращился на меня так, словно я вот-вот лопну от обжорства.

— Тоже мне афоризмы, — пробурчал он. — Треп и пустая болтовня! Вот только одного не пойму: почему в этих плоских шутках больше правды, чем в самых остроумных парадоксах?

— А это и есть вчерашние парадоксы. Надежные, испытанные временем.

Сильвер рассмеялся:

— Сегодня у нас афоризмы сыплются как из ведра! Так всегда бывает в минуту опасности? Вы в этом наверняка разбираетесь.

— Только когда опасность уже миновала. К тому же платить за них приходится слишком дорого.

— Пожалуй, насчет паразита я немного погорячился, — заявил Сильвер примирительным тоном. — Я ведь только отчасти его презираю, а отчасти сгораю от зависти. Конечно, он паразит, ну а мы со своей лавкой — цыгане. Что ж, именно этого мы с братом всегда и хотели. Если бы только Арнольд…

Тут я его перебил:

— Господин Сильвер, у жокеев на скачках есть старый обычай: если тебе случилось вылететь из седла, надо сразу, пока не задрожал от страха, снова проскакать ту же самую трассу. Для профилактики шока и психических травм. Вы готовы к старту? Или подождем еще немного?

Сильвер бросил взгляд на улицу. Он явно колебался. Затем взглянул еще раз на свой магазин напротив. Перед витриной кто-то стоял и уже собирался открыть дверь.

— Покупатель! — прошептал Александр. — Скорее, господин Зоммер!

Мы пересекли бушевавшую улицу. Рядом со мной снова был прежний Сильвер. Только домчавшись до противоположного тротуара, мы умерили шаг. При покупателях мы никогда не бежали прямо к витрине, а пересекали улицу шагах в двадцати от нее. Сильверу это давало возможность отдышаться и войти в магазин спокойным, размеренным шагом. Обычно он заходил первым, а уж позднее, при необходимости, появлялся и я под видом случайно забредшего музейного эксперта.

На этот раз события разворачивались быстро. Покупатель оказался мужчиной лет пятидесяти в очках с золотой оправой. Он спросил, сколько стоит молитвенный коврик с синим михрабом.

— Четыреста пятьдесят долларов, — объявил Сильвер, окрыленный только что преодоленной опасностью.

Покупатель улыбнулся:

— За посредственный полуантик из Турции? Сто долларов.

Сильвер покачал головой:

— Я его лучше даром отдам.

— Отлично, — заявил покупатель. — Значит, договорились.

— Только не вам, — огрызнулся Сильвер.

— Михраб здесь новый, — объяснил незнакомец. — Верхний бортик выткан позднее. Даже краску во многих местах подновляли анилином. Рухлядь! Немногим лучше половой тряпки!

Через витрину я видел, что Сильвер начинает злиться. Он дал мне знак прийти на помощь. Я вошел в лавку. Широкая спина покупателя показалась мне смутно знакомой.

— А вот, кстати, и мсье Зоммер из парижского Лувра. Он как раз случайно в Нью-Йорке, — представил меня Сильвер. — Проводит экспертизу наших ковров. Он даст вам профессиональную консультацию!

Покупатель повернулся ко мне лицом и снял свои очки.

— Зигфрид! — удивленно воскликнул я. — Как ты сюда попал?

— А ты, Людвиг?

— Господа знакомы? — озадаченно спросил Сильвер.

— Еще как! Ученики одного учителя.

Зигфрид Розенталь украдкой прижал палец к губам. Я понял знак и не стал называть никаких имен.

— Я работаю на салон ковров «Видаль» в Цинциннати, — сообщил он. — Мы скупаем ветхие ковры.

— Всякий там полуантик с вшитыми михрабами и освеженными красками. Короче говоря, рухлядь старую, так, что ли? — подхватил я.

Розенталь рассмеялся:

— Стараемся как можем. А сколько он стоит на самом деле?

— Для тебя — триста семьдесят пять, если господин Сильвер не возражает.

Розенталь передернулся, словно ему оса забралась за воротник.

— Четыреста, — отозвался Сильвер.

— Наличными, — добавил я.

Розенталь глядел на меня умирающим сенбернаром:

— Ничего себе друг!

— Борюсь за выживание, — возразил я. — Как это ни печально, но мы с тобой конкуренты.

— Так ты состоишь экспертом в Лувре?

— Я такой же коробейник, как и ты.

Розенталь получил ковер за триста семьдесят долларов.

— Пойдем выпьем чего-нибудь? — предложил Розенталь. — Надо же обмыть нежданную встречу!

Он подмигнул.

— Ступайте с богом! — провозгласил Сильвер. — Дружба — это святое. Даже между конкурентами.

Мы снова перебрались через ревущую авеню, Розенталь нес под мышкой свернутый коврик.

— Как же теперь тебя зовут? — спросил я.

— Как и раньше. Только от имени Зигфрид пришлось отказаться. С ним нынче ни одного ковра не продашь. А куда мы идем?

— В чешское кафе. У них есть сливовица. И кофе.

Миззи ничуть не удивилась нашему появлению.

Кроме нас, в кафе никого не было. Розенталь расстелил ковер на полу.

— Вот это синева! — воскликнул он. — На этот ковер я уже несколько дней засматривался перед вашей витриной. Он бы и Зоммеру по вкусу пришелся.

Миззи принесла сливовицу — югославскую, еще из довоенных запасов. Мы пили молча. Никто из нас не хотел ворошить чужого прошлого. Наконец Розенталь не вытерпел:

— Что же ты ничего не спросишь? Ты ведь тоже был знаком с Линой.

Я покачал головой:

— Я знал только, что она угодила в лагерь для интернированных.

— Так вы с ней не были знакомы? Значит, я все перепутал. Ну так вот, мне удалось ее оттуда вытащить. Она заболела, а врач оказался разумным человеком. Он направил ее в больницу. У нее нашли рак. Через шесть недель тамошний врач отпустил ее домой. Домой, а не в лагерь. До этого мы снимали маленькую комнатушку, где и оставили все вещи. Хозяйка была неприятно удивлена, когда мы потребовали их вернуть. Лина зашила кое-какие драгоценности в одну из нижних юбок. И та юбка, и платья — все исчезло. Хозяйка сказала, будто их украли. «Да все равно, — говорит, — вашей супруге они уже ни к чему». Это она меня так утешить хотела. Делать было нечего, мы и тому были рады, что вернулись к себе в мансарду. Да только Лине становилось все хуже и хуже. Как-то раз, недели через две, возвращаюсь я с работы — ну ты знаешь, я подрядился разнорабочим у одного торговца коврами — и вижу, как трое гестаповцев выталкивают Лину из дома. А она едва ноги переставляет. Кто-то, значит, ее выдал. И тут она меня заметила. Глаза у нее сразу стали такие большущие! Я таких глаз еще никогда не видел. И они кричали: беги! Она даже головой чуть-чуть пошевелила. Губ у нее считай что уже не было. А я ничего сделать не мог. Ничего. Я мог только дать себя убить или увезти вместе с ней. И вот я стою и не могу ни на что решиться. Все вокруг словно замерло. Вижу перед собой только Линины глаза. Голова у меня как свинцом налилась. А эти глаза все кричат: беги, беги! Гестаповцы торопились, нервничали. Затащили Лину в машину. Когда ее запихивали, она откинула голову назад. Она на меня смотрела. Вот такой я и видел ее в последний раз. Она еще улыбалась. Когда я снова смог пошевелиться, все было уже кончено. Не понимаю, как так случилось. До сих пор не понимаю.

Он говорил тихим, монотонным голосом. На лбу у него вдруг проступили две капли пота. Он вытер их. Капли сразу же проступили снова.

— А потом пришли наши бумаги, — продолжал он. — От наших родных из Цинциннати. Ровно через неделю. Но было уже слишком поздно. Проклятая бюрократия! Тянули-тянули, ну и опоздали. Бумаги пришли, но было уже слишком поздно. Их продержали где-то в консульстве. Ты можешь это понять? Я не могу. До сих пор не могу. Ну вот и получилось слишком поздно. А мы все время копили деньги. На переезд. Только и разговоров было: переезд, переезд… Надеялись на лучшее. На американских врачей. А что дальше было, я уже и не помню. Уезжать я не хотел. Думал искать Лину. Собирался пойти сдаться в гестапо. Обменять ее на себя. Совсем голову потерял. Хозяйка вышвырнула меня из дому. Как бы, мол, ей из-за меня чего не было. А дальше я и вообще не помню. Кто-то меня выручил. Я ничего не понимал. А ты понимаешь, Людвиг?