Чтение онлайн

— Трудно с тобой не согласиться.

— Скажу откровенно, царь, мне бы очень не хотелось, чтобы мир и благоденствие в семье Питфея, которые произвели на меня столь отрадное впечатление, были нарушены.

— У тебя есть какие-то предложения?

— Нет. Но я знаю, как ты любишь моего брата, Этру и Антию, а потому считаю своим долгом заверить тебя, что являюсь твоим союзником.

Тиест встал и отвесил церемониальный поклон Эгею, который затем долго в недоумении смотрел вслед отходившему от него принцу. И было с чего придти ему в замешательство — взаимная личная неприязнь и репутация Тиеста как отъявленного интригана, естественно, не могли внушить Эгею доверия. Он инстинктивно чувствовал подвох. Но какой подвох? В чем смысл неожиданного маневра Тиеста? По доброте душевной, конечно же, ему хотелось верить в чистые помыслы брата своего друга. Но жизнь, слишком часто преподносившая афинскому царю неприятные сюрпризы, побуждала его к осторожности.

А в самом деле, в чем же был смысл внезапного маневра Тиеста? Парадокс, однако, в том-то и заключался, что он неведом был даже ему самому. Подходя к Эгею, Тиест не подозревал еще о том, что скажет, а покидая его, полностью не сознавал, зачем попытался расположить к себе собеседника, но был уверен, что поступил безошибочно верно и что в нужный момент это станет очевидным. Не математический расчет, а интуиция, как правило, руководила его действиями, а их спонтанность, алогичность, непредсказуемость каждый раз ставила в тупик его противников и соперников.

Встреча с Диодором оказалась, однако, не столь импровизированной, как с Эгеем. К ней Тиест был уже готов. Он думал о ней даже в тот момент, когда сжимал в своих объятиях Ксению, и твердо знал, что от этой встречи нужно получить. Напрасно Диодор попытался уклониться от разговора, Тиест взял его буквально в тиски, поймав в одной из проходных комнат дворца.

— Что тебе известно об Арисе? — в упор спросил он лименарха и тот, загипнотизированный его взглядом, рассказал все, что знал о сыне вифинского царя из слов подобравших его в море купцов и о проведенной им самим военно-морской операции по блокаде острова Сферии, результатом которой было обнаружение Ариса и Этры, мирно завтракавших возле алтаря возницы Пелопа. Не забыл он упомянуть и о своем хитроумном приглашении Ариса во дворец Питфея.

— Все ты сделал абсолютно правильно, — констатировал Тиест, — но можешь ли ты сказать мне, с кем общается он, как провел вчерашний день вплоть до прибытия в Трезен?

— Могу, принц. Он бродил по порту, разговаривал с моряками, посетил верфь, где завершается сооружение «Гормоны», который будет самым быстроходным и самым большим кораблем в икумене.

— Именно об этом я хотел и узнать. Ты, конечно, уловил мою мысль?

— Да, принц.

— Вот и хорошо. Я надеюсь, что мы и в дальнейшем так же прекрасно будем понимать друг друга. И не думай со мной хитрить, Диодор.

При этих словах у лименарха холодок пробежал по спине. Тиест отошел от него и Диодор, оглянувшись по сторонам, подумал: «Хорошо, что на этот раз Питфей не стал свидетелем нашего разговора!»

14. БОГ ДИОНИС В ТРЕЗЕНЕ

Жители Трезена готовились к празднику в честь бога вина и веселья Диониса. И по мере приближения этого дня в городе росло возбуждение. Оно ощущалось во всем — в каком-то особом блеске глаз мужчин и женщин, молодых людей и стариков, свободных граждан и рабов, в интонации их голоса, в жестах, в беспричинном, нервическом смехе. Атмосфера накалялась как бы в ожидании очистительной грозы и разрядки.

Питфей с беспокойством прислушивался к тому, что могло быть отзвуками глубинных тектонических сдвигов, угрожавших благотворному равновесию сил в жизни города и государства. Пожалуй, он был здесь единственным человеком, которого в эти дни не покидало чувство тревоги. Нет, нет, он, конечно, все понимал. Разрядка необходима людям. И, разумеется, Питфей сознавал, насколько опасно вступать в спор с могущественным богом, ураганом прошедшим по земле ахейцев, разрушая привычный размеренный уклад жизни и низвергая царские династии.

Питфей ставил себя в положение Ликурга и Пенфея и не мог с уверенностью сказать, как он поступил бы сам, будь на их месте.

Ликург, царь эдонийцев, живущих у реки Стримона, мягко сказать, неприветливо встретил Диониса, вернувшегося из триумфального похода в Индию. Местные жители в недоумении глядели на пьяную свиту Диониса, бесстыдных менад и сатиров. А потом началось такое, что трудно было себе представить в самом страшном сне. В одночасье рухнули все нравственные устои в государстве. Суровые, консервативные эдонийцы забыли о семье и работе и предались необузданному разгулу. Великий Дионис, бог-Освободитель, принесший на берега Стримона виноградную лозу и научивший людей изготовлять вино, освободил их от всех запретов и табу. И тогда Ликург решился на дерзновеннейший шаг. Он приказал захватить и связать необузданных спутников Диониса, а самого бога преследовал до побережья моря и тот едва успел спастись на своем корабле. Царь распорядился вырубить все виноградники на подвластных ему землях. И что же? Разгневанный Дионис помутил рассудок Ликургу, и тот зарубил топором своего сына и мать, приняв их за виноградные ветви. А затем по наущению бога эдонийцы растерзали самого несчастного Ликурга.

Столь же страшную смерть принял и двоюродный брат самого Диониса фиванский царь Пенфей, попытавшийся воспрепятствовать массовым вакхическим оргиям, в которых принимали участие члены его семьи. Обезумевшие вакханки — среди них была и мать царя — разорвали на части тело Пенфея.

Сурово наказал Дионис и девственных дочерей царя Тиринфа Прита, отказавшихся принять участие в соблазнительных оргиях во время празднества в честь бога вина и веселья.

Вот о чем думал Питфей по мере приближения праздника, установленного в воспоминание великого события в земной жизни сына Зевса и потому отмечавшегося в Трезене с особой торжественностью и пышностью. А событие это было действительно необыкновенным. Вскоре после возвращения из Индии Дионис прибыл в Погон на корабле, мачты которого были обвиты ветвями плюща и виноградными лозами. Верхом на осле, в сопровождении своей свиты, танцующих менад и сатиров, львов и пантер, он проследовал дорогой от порта до Трезена. Благочестивые жители города устроили ему прием, достойный сына царя богов. В его честь были устроены спортивные игры и соревнования аэдов, состязавшихся в пении дифирамбов Дионису. Довольный приемом, тот собственноручно возложил венки из лавра на головы победителей, а затем неожиданно, покинув город, отправился со своей свитой в горы Адеры, к мрачному ущелью, где, по преданию, находился вход в подземное царство Аида. Дионис спустился в него и долго склоны Адер оглашались стонами нимф и рыданиями осиротевших спутников бога. Казалось, вся природа скорбела и оплакивала Диониса, добровольно сошедшего в мертвое царство теней. Но через день, ровно в полночь, громко зазвучали тимпаны и флейты, и жители города с факелами устремились в горы, туда, где раздавались восторженные крики менад и сатиров: «С нами бог!» Дионис вернулся на землю из владений Аида, вызволив оттуда свою мать Семелу, похищенную ангелом смерти.

В память об этом событии в Трезене ежегодно проводились празднества, которые начинались с перенесения статуи Диониса из Погона в Город, что символизировало прибытие сына Зевса в Трезен. Статую, увитую виноградными лозами, несли жрецы. Ее сопровождали ряженые, изображавшие сатиров и менад. Они танцевали и приплясывали, пели непристойные песни и отпускали скабрезные шутки. Над их головами вздымался вырезанный из дерева огромный фалл. Шествие носило карнавальный характер. Это был праздник свободы, во время которого весь уклад жизни в городе словно переворачивался вверх дном. Верх и низ менялись местами. Рабы становились на эти дни свободными, а царская власть по существу переходила от анакта к ликующей толпе. И вот этот день, день Великих Дионисий, которых в таком возбуждении ждал Город, наступил.

Питфей по традиции должен был встречать священную процессию на дворцовой площади. Но прежде, чем спуститься туда, он взошел на террасу дворца — самую высокую точку акрополя, откуда, как на ладони, можно было разглядеть все его микроскопическое государство. Шествие он увидел еще издалека. Вначале трудно было различить какие-либо детали, однако затем Питфей интуитивно почувствовал нечто, отличающее нынешнюю процессию от всех предыдущих, и это «нечто» заключалось в какой-то особой экзальтации. Потом, когда шествие достаточно приблизилось к Городу, он увидел впереди жрецов, несущих священные носилки, некоего человека, восседающего на осле и явно играющего роль Диониса, так что не статуя бога, а именно этот человек являл собой главный композиционный элемент процессии. Через плечо у него была переброшена шкура пантеры, а в руке он держал тирс — символ Диониса. Вокруг него кружились и плясали полуобнаженные женщины, изображавшие менад. Гнев охватил Питфея и еще больше возрос, когда он узнал в человеке, восседавшем на осле, своего брата Тиеста. Это был откровенный вызов. Царская власть, которая на время Дионисий переходила к безликой толпе, теперь как бы концентрировалась и воплощалась в одном лице, в том, кто так же, как и Питфей, был сыном Пелопа, правнуком Зевса, кто обладал уникальным артистическим даром и мог мастерски манипулировать толпой. Огромных усилий стоило Питфею взять себя в руки. В сложившейся ситуации нужны были выдержка и самообладание. Вступать в конфликт с экзальтированной толпой неразумно и рискованно.

Питфей, однако, не был бы сыном Гипподамии и братом Тиеста, если бы тут же не нашел хитроумное решение. Он спустился на дворцовую площадь и отдал распоряжение удивленным слугам подпилить ножку стоявшего там на возвышении золоченого царского трона. Сидя на нем, Питфей должен был встречать уже вступившую на акрополь процессию. Восседавший на осле Тиест был счастлив. Он упивался ролью господина и повелителя толпы, ролью царя и бога. Несомый жрецами деревянный ксоан Диониса отступил куда-то на задний план. Настоящим богом, живым богом был он, Тиест, облаченный в шкуру пантеры, держащий в руке тирс и увенчанный венцом из виноградных листьев. Он был окружен прекрасными женщинами. К нему были устремлены взоры ликующей толпы.