Чтение онлайн

Пишущая машинка Ланы позволяет ей высказываться по собственной инициативе – свойство, которое отсутствовало в языке жетонов. Механический «субстрат» языка Примака, равно как и используемый им термин «задача», отражает его холодный, рассудочный подход к изучению поведения в целом. Жесткость построенного им языка и строго аналитическая постановка его коммуникативных задач позволили четко очертить способности шимпанзе в различных областях, имеющих самое непосредственное отношение к языку; но именно эти же особенности подхода снижают впечатление драматизма и общего смысла достижений шимпанзе. Примак не считает, что в том, что делают обученные шимпанзе, есть что-то драматическое. Но мне кажется, он не прав. Если не видеть в идее овладения шимпанзе языком ничего драматического, то это означало бы, что прежде мы никогда не придавали никакого значения уникальности человека как существа, владеющего языком. А это не так. Мы очень многое вложили в представление о том, что человек – это существо, полностью оторванное от всей остальной природы; мы всегда были в этом абсолютно убеждены.

Почему нас так волнует вопрос, владеет ли Уошо языком? Психолог Роджер Браун отвечает на этот вопрос в работе, посвященной критическому сопоставлению способностей детей и шимпанзе. Он пишет, что нам хочется, чтобы шимпанзе научились языку, возможно, по той же причине, по которой нас интересует исследование космического пространства. «Очень одиноко чувствовать себя единственными способными разговаривать существами во Вселенной. Нам бы очень хотелось, чтобы шимпанзе овладели языком и можно было бы обратиться к ним со словами: „Привет, незнакомцы! Каково это – быть шимпанзе?“» Легкомысленное высказывание Брауна почти в точности повторяет замечание Карла Юнга о том, что, если человек когда-либо захочет понять, что это значит – быть человеком, он должен будет разыскать какое-либо другое существо, с которым он мог бы разговаривать.

В работе «Непостижимое Я» Юнг писал, что человек останавливается перед загадкой познания самого себя, поскольку у него нет объекта для сравнения, необходимого для самопознания. «Человек знает, что отличает его от других животных с точки зрения анатомии и физиологии, но в отношении сознательного, рефлексивного бытия, характеризующегося речью, у человека нет никаких критериев для суждения о самом себе. На этой планете он уникален, и ему не с кем сравнить себя. Возможность сравнения и, следовательно, самопознания может возникнуть лишь в том случае, если человек сможет установить контакт с квазигуманоидными млекопитающими, обитающими на других планетах».

Вероятно, сенсационность зрелища разговаривающей Уошо и объясняется подсознательным ожиданием, что она окажется тем самым «квазигуманоидным млекопитающим», с которым мы сможем, наконец, установить контакт и в результате лучше понять, что это означает – быть человеком. Но почему же мы до сих пор игнорировали или недооценивали любые данные о «человекоподобном» поведении других млекопитающих? Безусловно, в идее разговора с существом другой природы есть нечто волнующее, но такая возможность таит в себе и угрозу, и хотя Браун считает себя «стоящим над схваткой», он не может не отдавать себе отчет в существовании такой угрозы. Перед тем как воскликнуть: «Каково это – быть шимпанзе?» – Браун пишет: «И снова, уже третий раз в этом столетии, у психологов появляются домашние шимпанзе, которые грозят научиться разговаривать». Все не так просто. Если мы действительно хотим разговаривать с шимпанзе, то ничто этому не мешает, поскольку техника обучения обезьян языку довольно проста. Все, что нужно, – это терпение, знакомство с языком жестов и желание разговаривать с шимпанзе. Однако мы, по всей видимости, совсем не горим таким желанием и, хотя это может показаться странным, в действительности вовсе не стремимся понять, что это значит – быть человеком. Возможно также, что нам по-прежнему не хотелось бы всерьез осознать тот факт, что мы сами являемся животными, хотя любая другая альтернатива выглядит в высшей степени неубедительно.

Уошо и ее товарищи-шимпанзе поставили нас лицом к лицу с явлением, связывающим человека со всей прочей природой, с тем самым звеном, существование которого мы успешно игнорировали и которое обходили своим вниманием с тех пор, как распрощались с изложенными в начале этой книги представлениями Иосифа Флавия, основанными на библейском мифе об изгнании человека из рая. Резкую критику, которую вызвали публикации о поведении Уошо, мы можем расценивать как отражение противостояния западного мировоззрения самому факту существования человекообразных обезьян. Уошо создает величайшую со времен Дарвина угрозу для целостности этого мировоззрения. Оно пошло на уступку, когда впервые было обнаружено существование человекообразных обезьян, и примирилось с ним. Но, признавая свое физическое сходство с приматами, мы выпячивали представление об уникальности поведения человека, чтобы сохранить в неприкосновенности идею бездонной пропасти, разделяющей человека и животных. И самой характерной чертой такого поведения считалось использование языка.

Эта книга начинается с описания представлений Иосифа Флавия о происхождении мира, – представлений, в соответствии с которыми человек является властителем мира, что и дает ему моральное право поступать с низшими тварями, как он пожелает. Я отмечал, что такой взгляд на природу зародился в зоне пустынного климата, когда отчуждение человека от мира животных резко усиливалось ростом самосознания, в результате чего возникло представление о самом себе как о существе высшего порядка, изначально предназначенном властвовать над всеми остальными. У народов, живущих во влажных тропических лесах в непосредственном соседстве со своими сородичами-обезьянами, биологическая изоляция человека менее выражена, и в мировоззрении этих народов обезьяны представляются лишь отчасти животными, а отчасти и людьми.

Возьмем, например, западноафриканское племя уби, живущее на территории Берега Слоновой Кости и Либерии. Веками это племя существовало бок о бок со стадами шимпанзе. Мифы племени рассказывают, что, когда бог создавал человека, он сказал общим предкам уби и шимпанзе, что человеку положено работать. Шимпанзе схитрили – они отказались работать, и бог наказал их, придав им уродливый облик. «Ге» – слово, которым уби называют шимпанзе, – означает «уродливый человек». В качестве компенсации за наказание шимпанзе была дарована музыка – вероятно, люди слышали, как шимпанзе барабанят по деревьям. Согласно воззрениям уби, шимпанзе признают религиозное превосходство людей, и в то же время на убийство этих обезьян наложено табу.

Уби усмотрели общие черты в поведении и почувствовали общность происхождения человека и шимпанзе задолго до того, как Дарвин потряс Европу своей первой предварительной гипотезой о существовании этой связи. Уби, разумеется, отдают себе отчет в различиях, существующих между способами общения у человека и у шимпанзе, однако в отличие от нас не считают, что эти различия дают людям какие-то моральные привилегии. Уби – анимисты [16] . Французский психолог Мирель Бертран, рассказывавший мне о взаимоотношениях уби с обезьянами, провел в этом племени некоторое время. В таком анимистическом обществе чужеземец вроде доктора Бертрана должен быть особенно осторожен, поскольку его всегда могут заподозрить в том, что он насылает несчастья, например нападение леопарда, перевоплотившись в него или вызвав его колдовством.

Мы считаем уби примитивным народом, хотя у них и есть зачатки сельского хозяйства. Если же углубиться в тропические леса Африки, Малайзии, Южной Америки или Новой Гвинеи, мы обнаружим племена, живущие охотой и собирательством, – могут даже встретиться и такие, которые живут исключительно собирательством. По мере знакомства с ними заранее постулированная роль человеческого языка как некой особенности, отличающей человека от животных, представляется все менее существенной.

Когда представители западной цивилизации открыли для себя существование человекообразных сородичей, они реагировали на это открытие так же, как и люди племени уби. Что же касается ученых-натуралистов, то некоторые из них тоже встали на точку зрения уби, расценив существование человекообразных обезьян как свидетельство нашей общности с природой. Но большинство пытались использовать этот факт, чтобы подтвердить традиционное для западной культуры представление о разделении людей и животных – в духе восходящего к Платону разделения души на разумную, человеческую, и чувственную, животную. С этих позиций и были предприняты основные исследования в рамках наук о поведении, целью которых было обнаружить какие-либо ключевые способности, присущие человеку, но отсутствующие у человекообразных обезьян. Было решено, что такой способностью является способность к овладению языком. Затем и сам язык был препарирован на части исследователями вроде Чарлза Хоккета, которые надеялись вычленить квинтэссенцию «человеческих» особенностей языка. Традиционное различие между языком и общением животных поддерживалось платоновскими представлениями о различии между душой разумной и душой животной, – представлениями, в свою очередь охранявшими целостность системы мифологических понятий, созданных людьми, которые не ведали о существовании человекообразных обезьян.

Однако в истории научных исследований человекообразных обезьян можно обнаружить и другие тенденции, породившие ряд работ, которые не ставили своей целью обосновать априорные «западные» предпосылки об уникальности человеческого интеллекта. Можно также проследить постепенный процесс приспособления новых данных к интеллектуальным традициям, возникшим практически в отсутствие каких бы то ни было знаний о человекообразных обезьянах, и даже попытки расширить рамки, ограничивающие такие традиции. Уже с момента самого первого знакомства с человекообразными обезьянами среди западных ученых находились люди, которые понимали, что точка зрения уби на шимпанзе по своему духу более соответствует действительности, чем традиция, отрицающая всякое родство между человеком и другими животными. И хотя специалисты по поведению обычно отказывались обсуждать эволюционные аспекты человеческого поведения, среди естествоиспытателей появлялись люди, подобные Гарднерам, убежденные в том, что в поведении человека и животных есть кое-что общее, и пытающиеся критически оценить предпосылки, лежащие в основе западных интеллектуальных традиций, а в случае чего и опровергнуть их.

Мы никогда не чувствовали себя вполне уютно, полностью отделяясь от животных, хотя охотно расточали богатства земли, считая это своим неотъемлемым правом. Постепенно становилось все труднее верить, что существа, ведущие себя так, как это делает человек, суть высшие создания во Вселенной.

В то время как в западной философии содержится неисчислимое множество свидетельств уникальности человеческого языка, в мифологии и художественной литературе Запада присутствует немалое число персонажей, способных разговаривать с животными, таких, как Мелампод в древнегреческой мифологии или Маугли, дитя джунглей, в сказках Киплинга. Если в мифологии и фольклоре такие личности олицетворяли стремление преодолеть отчуждение от природы, то в менее наивной и более рафинированной литературе подобные мифы превратились главным образом в чтение для детей и служат тому, чтобы дети чувствовали себя счастливыми, пока не повзрослеют и не поймут, что куда удобнее и выгоднее рассматривать природу как сырье для эксплуатации, чем нечто, с чем можно общаться. И все же умение разговаривать с животными оставалось мечтой, – мечтой, которая начала проникать в недреманный мир науки вместе с трудами Дарвина.