Чтение онлайн

…Часа через полтора с лишним появился Ногтев, Артём никак не мог рассмотреть его – уже заметно стемнело.

Начлагеря громко поприветствовал соловецких лагерников.

– Здра! – проорали они вразнобой. Артём не кричал.

Ногтев, видимо, оказался недоволен приветствием, махнул какому-то чекисту, тот вместо него поздоровался с лагерниками ещё раз. “Здра!” – проорали они снова, получше, – два, – “Здра!”, – три, – “Здра!” – взлетели все чайки, что были на дворе, отделенные бегали вдоль строя, выглядывая, кто голосит без должного старания, Артём на всякий случай начал открывать рот и шёпотом выцеживать “Здра…” – а если сексоты рядом?.. плевать, всё равно он тут не задержится… но на десятый раз и Артём решил покричать, на двадцать какой-то у всех вышло совсем хорошо, ещё дюжину раз гаркнули для закрепления и с приветствием закончили.

Так устали, что хоть спать ложись на площади.

Пошёл третий час поверки.

Ногтев вразвалку двигался вдоль рядов, время от времени указывая нагайкой на кого-то: тогда лагерников за шкибот вытаскивали из строя и сразу уводили. Видимо, кому-то немедленно полагался карцер за проступки, ведомые одному начлагеря.

– Выше бороду, поп, скоро Бога увидишь, – напутствовал Ногтев батюшку Зиновия, отправляемого на общие работы.

Зиновий часто моргал и что-то пришёптывал.

Дошла очередь до второй роты.

Артём решил не смотреть на Ногтева. Смотрел в затылок стоящего впереди лагерника.

– Кто здесь едет в бесконвойную командировку? – басовито спросил Ногтев.

Троянского вытолкнули из строя. Потом больно ткнули в спину, и он, наконец, сказал:

– Я.

“Ай ты, и Осип здесь…” – только узнал Артём, но на бывшего соседа по келье смотреть тоже не стал. Застыл недвижимо и не дыша, чтоб его никто не заметил, не различил, не запомнил.

– Не вернёшься к седьмому ноября – расстреляем в роте каждого десятого, – сказал Ногтев Троянскому прямо в лицо. – Осознал?

Троянского снова ткнули в спину, но он никак не мог вспомнить, на какую букву начинается положенный ответ, и они высыпались из него вперемешку, перепутанные и очень быстрые:

– Вы… бз… Да!

Ногтев пошёл дальше, от роты к роте, с прибаутками и матерком, но вместе с тем скучно и муторно верша свой суд – от всего этого веяло тоской и душевным блудом.

Покорный и прибитый вид лагерников говорил о том, что подобные сегодняшнему осмотры и перетряски лагерного состава случаются уже не в первый раз.

“…Такой наверняка может стрелять из нагана по только что прибывшему этапу”, – вдруг вспомнил Артём.

На четвёртом часу к охвостью ногтевской свиты присоединился встревоженный пилот, при первом же случайном взгляде начлагеря стеснительно показавший на часы.

Скомандовали расходиться.

Некоторое время все ещё стояли: не шутка? Обратно в ряды дрынами не погонят?

Наконец, не узнавая свои ноги, лагерники, путаясь и толкаясь, пошли по своим ротам.

Артём тоже, пытаясь быть незаметным и торопясь, двинулся в сторону кельи: видеться с Ксивой и Шафербековым он не имел ни сил, ни желания, но ещё не знал, как будет разбираться с Троянскими – придут они последнюю ночь ночевать или нет.

На входе в роту его поймал дневальный за рукав:

– Горяинов? Тебе велено идти в ИСО, – информационно-следственный отдел он называл – “исос”, подцепляя последнее “с” со стеснением, будто догадываясь, что эта буква там не нужна, но не зная, как закончить слово на гласную.

“Что там ещё? – слегка передёрнуло Артёма. – Ведь не Бурцев же?.. Ведь ни в чём я не провинился?..”

“Ни в чём, конечно, – по привычке отвечал сам себе, – разве что давно заработал остаток срока досидеть на Секирке…”

В ИСО, против обыкновения, горели несколько окон: то ли въедливость Бурцева заставила его новых коллег работать больше, то ли новый начлагеря по-новому спрашивал; а может, и то и другое.

Назвался дежурному; от волнения чуть мутило.

Вышел красноармеец проводить лагерника наверх.

Второй этаж, третий. Всё, Галин кабинет.

Открыли дверь, спросили: “Разрешите?” – и втолкнули Артёма.

Галя сидела за столом.

Глядя сейчас на неё, он снова забыл и думать о том, что это всё та же женщина, которая…

В комнате было тускло: белые ночи и белые вечера закончились, одной слабой лампочки на помещение не хватало.

Артём никогда не был тут так поздно.

– Тварь, ты почему не идёшь к матери? – сразу раздался вопрос; говорила Галя сквозь зубы, словно с трудом выпуская слова на волю. – Шакал! У тебя совесть есть?

“Что ты рот-то не можешь раскрыть, – думал Артём, щурясь. – Я ведь знаю, как он у тебя открывается…”

Он по-прежнему стоял у дверей.

– Сядь на стул, – сказала Галя и сама встала при этом.

Он прошёл к её столу и заметил, что под стеклом теперь не было ни одного портрета вообще – только какие-то бумаги с записями. Почерк у неё был красивый и очень понятный.

“Жаль, не могу прочитать кверху ногами, – почти всерьёз огорчился Артём. – Вдруг там написано: «Уточнить дату расстрела Горяинова» – и три вопросительных знака”.

Галя выпила воды – успокаивалась.

– Тебе что, стыдно, Тём? – спросила она совсем другим голосом. – Перед матерью?

Ему – до физической тошноты – не хотелось об этом говорить. Он и помнить-то этого не желал – и не вспоминал ни разу за все свои Соловки.

И приезд матери был не нужен ещё потому, что это сразу было и воспоминанием, и эхом – а зачем оно?.. зачем она?..

Но и не отвечать на Галин вопрос было нельзя, тем более в её кабинете, где в одном из шкафов лежало его дело и, наверное, все доносы на него, которых давно хватало на то, чтоб одну огромную жизнь пересекла одна маленькая смерть.

– Нет, не стыдно, – сказал он, ощутив, что слюны нет во рту, и слова его сухие и растрескавшиеся.

– А что? Как это случилось?

Артём проглотил слюну – о, неужели она не понимает неуместность таких вопросов и всего этого душевного разговора в тюрьме, в её кабинете, где людям, быть может, ломают позвоночники и отбивают внутренности…

– Мы с матерью… и с братом… вернулись домой… С дачи. Брат заболел, и мы приехали в середине августа, неожиданно, – начал он говорить так, словно это была обязанность и с ней надо было поскорее покончить. – Я вошёл первый, и отец был с женщиной. Он был голый… Началась ругань… крики, сутолока… отец был пьяный и схватил нож, брат визжит, мать полезла душить эту бабу, баба тоже бросилась на неё, я на отца, отец на баб… и в этой сутолоке… – Здесь Артём умолк, потому что всё сказал.

– Ты убил его из-за обиды за мать? – ещё раз переспросила Галя, хмуря брови.