Чтение онлайн

Саныч молча разглядывал стакан. Щурый тянул чай, грыз много сахара. Алевтина уже вязала. То ли шарф, то ли носки. Интересно, откуда она шерсть взяла?

Молчали.

Как-то глупо все это было, молчанка, ясно же, что сегодня Алевтина никаких именин справлять не собиралась. А если и собиралась, то нас в гости точно не звала. В печке щелкали дрова, черный самовар сам по себе начинал и прекращал шуметь, все маялись. Щурый выдул три стакана чаю, осоловел, забрался под тулуп и икал оттуда.

– Зима холодной будет, – начал Саныч. – Все приметы. Журавли орали – это раз, лужи еще в августе подмерзали – это два.

– Шурик, дай-ка руку.

Щурый не показываясь из под тулупа, протянул Алевтине руку, она надела перчатку вместе со спицами. Рукавицы вяжет.

– Из собачьей шерсти? – со знанием дела спросил Саныч. – То что надо. У меня…

– Из обычной, – поправила Алевтина.

– Жаль. То есть это хорошо очень, сейчас и обычной шерсти не найти. А вы про Геринга знаете? Про лошадь нашу?

Про Геринга знали все, но Саныч кивнул мне и я сказал:

– Нет, конечно. А что с Герингом?

Аля высморкалась.

– Ну, так я сейчас расскажу, – Саныч отхлебнул сразу полстакана, прокашлялся и продолжил. – Это просто лошадь была, безымянная, где ее Лыков взял – непонятно. А Глебову как раз конь понадобился, его-то коня мы в голодуху сожрали. А этот как раз могучий такой мерин оказался, хоть в упряжь, хоть под седло. Стали его учить, а он тупой, не слушается, ничего не понимает. А потом Ковалец как-то ему хенде хох зачем-то сказал, и этот коняга сразу ушами зашевелил. Ну, тогда мы и заподозрили. Конь как конь, не отличишь, уши хвост, все как полагается, копыта. А тоже фашист – ничего по-русски не понимал, пришлось два месяца переучивать. Сначала хотели Гитлером назвать, но на Гитлера он не отзывался никак, а на Геринга сразу. Может, его и раньше Герингом звали. Вот такие дела. А я тебе не рассказывал разве?

Алевтина пожала плечами. А Щурый пробубнил:

– Ковалец говорит, что конь глухой просто, вот и все дела. Он артиллерийский, а не немецкий – у него шея натерта по артиллерийскому. А оглох он в бою.

– Во-во, – согласился Саныч. – У нас в школе географичка была, глухая как этот конь, так она с собой таскала трубу от граммофона, а мы однажды туда мышей насажали…

– Ты хоть иногда можешь не рассказывать эти глупые истории? – спросила Алевтина.

– Они не глупые, они смешные… – негромко возразил Саныч.

– Это тебе кажется, что они смешные. А на самом деле они глупые.

– Да не, все смеются… – уже почти прошептал Саныч.

– Все смеются, чтобы тебя не обидеть. Ты же Герой.

Она почему-то была не в духе, злая немного. Наверное, из-за тесноты – мы пришли, и в землянке сразу стало не повернуться. А может из-за блокады. Блокадники они все злые, это понятно. Там почти все поумирали, и сейчас умирают. У Алевтины, кажется, мать там.

А про истории она зря, вот если бы Саныч не рассказывал историй, гораздо хуже было бы, я вообще раньше таких людей не встречал, ну, которые бы умели смешно рассказывать.

– А у меня подарок, – робко сказал Саныч.

– О, – Алевтина поглядела в потолок.

Я подумал, что ей, наверное, все-таки меньше семнадцати – в семнадцать люди умнеют и радуются подаркам, особенно сейчас, в такое время.

– Подарок, – повторил Саныч настойчивее. – Я его сам сделал.

Саныч достал из мешка сверток. Он умудрился обернуть гуся коричневой совсем магазинной бумагой, а поверх нее еще шпагатом перевязал. И само собой этот шпагат затянулся, Саныч засуетился, сломал ноготь, шпагат не поддавался и Саныч взялся за него зубами.

Алевтина фыркнула.

Зубы, впрочем, тоже не очень помогли, шпагат сел намертво. Тогда Саныч прорвал в бумаге дыру и вытащил гуся через нее.

– Поздравляю.

Саныч протянул подарок Алевтине.

– Спасибо, – она взяла птицу.

– Это птица счастья, – пояснил Саныч. – Ее надо к потолку подвешивать, она удачу приносит.

– Удачи нам не хватает, – заметила Алевтина. – Правда, спасибо.

Не знаю, может, мне показалось, что подарок ей понравился. Вообще редко когда подарок не нравится, это надо совсем быть придурком.

– Дай мне, – Щурый отобрал у Алевтины гуся.

Он придирчиво оглядел подарок со всех сторон, попробовал ногтем краску и лак, постучал птицу по голове.

– На «Юнкерс» похож, – сказал Щурый. – Только без хвоста.

Щурый тут же изобразил «Юнкерс», завизжал пронзительно и стал пикировать на самовар, покачивая крыльями.

– Ну, хватит! – прикрикнула Алевтина. – Развылся!

Правильно, слишком уж похоже у Щурого получалось, на самом деле «Юнкерс», аж мурашки по спине.

– Да я просто… – Щурый сел на топчан с подарком. – Просто ведь. Спасибо, Саныч.

В дверь постучали. Щека у Саныча нервно дернулась.

– Входите, – Алевтина не оторвалась от вязанья.

Показался Ковалец. Улыбчатый, собранный, уверенный, какой-то даже сияющий.

– О, какая теплая компания! – Ковалец прихлопнул в ладоши. – Кого я вижу просто так! Фанера и его подмикитчик!

Это я то есть, подмикитчик.

– А мы тебя ждали, – тут же ответил Саныч. – Рассказывали, как ты с лошадями знакомился. Все смеялись. Ха-ха-ха!

Саныч ткнул меня в бок.

– Ха-ха-ха, – сказал я.

Алевтина стала вязать быстрее, спицы позвякивали и пускали от самовара черных зайчиков. Я устроился поудобнее на нестойкой мебели, кажется, будет нескучно.

Ковалец уместился напротив Саныча, вытянул ноги, сапоги у него тоже блестели, я оказался между блестящих сапог и загадал желание.

– Погода-то какая, а? – бодро сказал Ковалец. – Снежище валит. Зима-то холодная идет.

– Ты думаешь? – спросила Алевтина.

– Конечно. По всем приметам.

– Плохо… – вздохнула Алевтина.

– Не переживай, – сказал Ковалец. – Там сейчас гораздо лучше. Кольцо так и не замкнули, дорога жизни действует, воздушный мост организован. Эта зима самая легкая. И вообще к весне блокаду снимут, это точно.

– Да?

– Наверняка. И людей оттуда каждый день вывозят. И через Ладогу, и самолетами. Не переживай.

Алевтина потерла лоб.

– Я тоже про это слышал, – сказал Саныч. – К весне блокаду точно разорвут. И продовольствие там есть, помнишь, Леха, обоз проводили?

Ковалец зевнул.