Чтение онлайн

«Ил» упрятан, как тайна, в дальнем уголке аэродрома; автобус встречают две бутылочно-зеленые стюардессы. Пассажиров впускают на трап попарно, еще две стюардессы рассаживают их аккуратными рядами, словно упаковывают в коробку. На передней переборке горит надпись: «ЛУПІ ЛУПІ НОКІ РОКІ», из динамика льется заунывный военный марш. Багажные полки сделаны из сетки, сиденья высокие и жесткие. Петворт пристегивается к креслу у прохода; между ним и окном – двое мужчин в коричневых костюмах, от обоих сильно пахнет луком. Проход узкий, хвостовая часть отделена занавеской, за которую пассажирам, видимо, заходить не разрешено. Путешественники сидят очень тихо, стюардессы придирчиво их осматривают, дверь закрывается, багажный грузовичок выезжает из-под самолетного брюха. В салоне тихо;

потом моторы включаются и начинают рычать. Из динамика звучит объявление на языке, которого Петворт не понимает; самолет проезжает немного, останавливается, проезжает еще чуть-чуть и снова останавливается. Потом внезапно сотрясается всем телом, стремительно набирает скорость, перемахивает через ограду, взмывает над цистерной и летит над мусорной свалкой; в противоположный иллюминатор под сумасшедшим углом врывается причудливо-ненастоящий Лондон. Затем город исчезает – красные автобусы, Сити, забастовка в Хитроу, бракосочетание Чарльза и Дианы, сауны для любительниц выставлять голую грудь; самолет облепляют облака, по иллюминаторам стекает дождь. Петворт действительно летит в Слаку.

Во всех культурах, думает Петворт, пролетая в облаках над Дувром или над бухтой Грейвзенд, самолеты примерно одинаковы: длинные металлические трубки с людьми внутри. На все иногда продают больше билетов, чем есть мест, все время от времени по той или иной причине вылетают с задержкой, как рейс «Комфлуга» 155. Во всех культурах стюардессы, эти няньки в ладно скроенных костюмах, страдают от отеков в ногах, менструальных болей и раздражительности на почве общения с тупыми, мямлящими пассажирами; во всех культурах еда, которую подают в самолете, словно взята из одного общего котла, выварена в одном универсальном соусе. Авиаперелеты нивелируют жизнь; однако внутри сходства есть различия. Уже сейчас, в первые же минуты полета, чувствуется, что «Комфлуг» – это «Комфлуг», а не что-нибудь иное. Происходит то же, что на любой авиалинии, в соответствии с тем же грамматическим строем полета. «Внимание, – сказал пилот сразу после взлета, обращаясь к салону на нескольких языках: своем родном, русском, немецком и на английском языке Петворта. – Мы рады добропожаловать вас на борту самолета авиакомпании «Комфлуг», маршрутом следствия сто пятьдесят пять в Слаку. Полет проходит на высоте девяносто две порныи, скорость сорок влод в час. Нашу задержку причинила экономическая нестабильность в Британии, поэтому мы не извиняемся. Через иллюминатор обращаем ваше внимание на слякость и дождевые осадки. Для Слаки метеопрогноз солнечный. В случайности непредвиденных обстоятельств просьба проследовать указке стюардесс». Да, всё то же – и не то, вот и сиденья чуть уже и выше, стюардессы чуть коренастее, с заметной растительностью в носу, пассажиры тише и менее суетливы.

Снова знакомая часть: в той стороне самолета, которая примыкает к кабине, начинается балетный номер: его исполняют две стюардессы, коренастые, в жестких касках. «Тенти сифти инбурди», – говорит по громкой связи невидимая женщина-режиссер; стюардессы извлекают из-за спины яркие карточки и начинают весело размахивать ими в воздухе. «Пляшки отвату иммержьнисина проддо флугси фроликат», – произносит голос; стюардессы внезапно привстают на цыпочки, раскидывают руки и, вращая запястьями, указывают в разные уголки салона. «Флаттин умпер стули, оп иммержьнисина», – говорит голос по громкой связи. Как по волшебству, стюардессы извлекают из ниоткуда ярко-желтые пластиковые туники, натягивают их через голову и туго завязывают на талии. «Импер флаттин туггу таггии», – объявляет голос. Стюардессы внезапно поворачиваются спиной к салону, отклячивают полные зады и понарошку тянут вниз желтые жилеты, после чего снова снимают их через голову. «Маськаыии иксъген фли-пифлопа», – говорит голос. Теперь стюардессы держат в руках странные пластмассовые предметы, из которых свешивается по желтому шлангу. «Воно иксъген ускака пор прусори, от ноки роки», – говорит голос. Стюардессы подносят желтые пластмассовые шланги к лицу и начинают эротично сосать. Затем танец прекращается так же внезапно, как и начался; стюардессы убирают инвентарь и идут по проходу. Привычное пробуждает привычку: Петворт протягивает руку и останавливает одну из стюардесс, движимый насущной потребностью организма.

– Ха? – вскрикивает стюардесса, плотная дама с растущими из носа черными волосами, глядя на него сверху вниз.

– Вы будете сейчас предлагать напитки? – спрашивает Петворт. – Я бы купил.

– Ва? – спрашивает дама, глядя на него строго, как будто со стюардессами разговаривать не положено. – Кла?

Может быть, вся проблема в языке.

– Тележка с напитками, – говорит Петворт, поднося к губам невидимый бокал. – Виски-сода? Джинни-тоники?

– А, на, на, – отвечает стюардесса, глядя на него осуждающе. – Не разрешено.

– Не разрешено? – переспрашивает Петворт.

– Только минеральная вода, – говорит стюардесса.

– Отлично, – отвечает Петворт, – я возьму минеральную воду.

– На, – говорит стюардесса. – Не сейчас.

– А когда? – спрашивает Петворт.

– В другой день, – говорит стюардесса. – Завтра. Сейчас воскресенье.

– Ясно, – произносит Петворт, откидываясь в кресле над Брюсселем или, может быть, над Парижем. Он пытается понять, в чем разница.

Видимо, на Западе, откуда он родом, полеты окружены волшебным, слегка эротическим ореолом. Капиталистическая конкуренция требует определенных наживок, иллюзии удовольствий, которые можно получить только здесь и нигде еще, отрыва от грубой повседневной реальности. Поэтому в самолетах стюардессы предлагают напитки и сувениры, соблазнительно Улыбаются, словно обещая некие запретные радости, демонстрируют накрашенные губы и длинные ноги, восклицают: «Счастливого полета!», «Летайте с нами еще!» и «Всего вам наилучшего!». Короче, они прибегают к тому, что лингвист – а наверное, пора объяснить, что Петворт, пролетающий сейчас над Дюссельдорфом или Страсбургом, по роду занятий именно лингвист – назвал бы фатическим взаимодействием, то есть невербальной коммуникацией, бессловесным общением, которым постоянно пользуются маленькие дети и влюбленные, учителя и животные. Но то при капитализме. Такие уловки, вероятно, не требуются «Комфлугу», действующему в условиях более рациональной экономической системы. Значит, судя по всему, не будет ни напитков, ни еды, ни приветливости; и вообще стюардессы скрылись из виду, наверное, за зеленой занавеской в хвосте самолета, а прочие пассажиры сидят тихо, явно ничего не ожидая.

Значит, даже в воздухе, думает Петворт, пролетая в облаках над Мюнхеном или Цюрихом (его географические познания заканчиваются к востоку от Рейна), мир может поворачиваться и меняться. Внизу границы и заборы, СЭВ и Общий рынок, таможенные преграды и сферы влияния, идеология и политика, языковые барьеры и сдвиг гласных. Есть шпионы и обыски, аресты и тюремное заключение, железные занавесы и берлинские стены, нефть и переговоры по ОСВ. Мир разделен и с каждым днем разделяется всё сильнее: ракеты нацеливаются, кассетные бомбы накапливаются; туда – Рейган и ястребы, сюда – Брежнев и Политбюро. В воздухе это не должно сказываться; казалось бы, здесь возможны большая беспристрастность и объективность. Однако и воздухе действуют границы и барьеры; мышление исподволь меняется, и Петворт ощущает сдвиги в себе самом. Ничего не происходит, но дела Петворта и жена Петворта, суета Петворта и маета Петворта загадочным образом рассыпаются в голове. Может быть, это как-то связано с тем, что в самолете закладывает уши; медики, которые теперь высказываются по всякому поводу, говорят, что это определенные железы и сам мозг начинают работать по-другому; может быть, это странная истерия дороги, меняющая наше восприятие мира; может быть, прав Карл Маркс и перемены в материальных условиях порождают перемены в сознании. Так или иначе, где-то внутри Петворта старый мир вытесняется новым. Небо расчистилось, стало голубым, местность внизу уже совершенно иная; отстегнувшись и привстав, Петворт видит в иллюминатор высокие горы, холодный мир белоснежных ледяных шапок, где нет ни дорог, ни селений, где пики блестят и сверкают голые камни, безлюдье под стать той пустоте, которая воцарилась в его голове; он снова опускается в кресло и обводит глазами салон.

Остальные пассажиры сидят ровными рядами; Петворт смотрит и осознает их подлинность. На мужчинах тяжелые, натуральные, сильно помятые костюмы, на женщинах широкие, ниже колен, платья, годные в пир, и в мир, и в добрые люди – не та, уже привычная Петворту, одежда к случаю, которую легко надевают и без сожаления снимают. Эти люди говорят мало, но уж если говорят, то напористо, тыча друг в друга пальцами; слова резкие, выговор гортанный. Через проход сидит старик, держа на коленях свеклу; женщина кормит ребенка хлебом. До Петворта постепенно доходит, кого они напоминают – взрослых из его детства, когда мир казался устойчивым, люди – основательными, личности – цельными, реальность – и впрямь реальной, дома стояли нерушимо, браки заключались до гроба, а факт был фактом. Вырастая, понимаешь, что все временно, что внешнее не подогнано под тебя, ощущаешь мир как неустойчивость; однако эти люди, видимо, думают иначе. Петворт поднимает глаза: плотная стюардесса с волосами в носу и крошками от печенья на губах стоит над ним, как строгая мать, и укоризненно смотрит на его пах, будто он, как это вечно случается, нарушил общественные приличия. «Лупи лупи», – говорит стюардесса, указывая на ремень; Петворт пристегивается. Реальность вокруг сгущается, и Петворт решает, что ему нужен факт.

– Английская газета? – спрашивает он.

– А, на, – отвечает стюардесса. – Нет. Только «Пъртыіі Популятш».

– Ладно, – говорит Петворт, радуясь даже иностранному слову. – Я возьму.

– Не по-английски, – отвечает стюардесса. – Вам не понравится.

– Понравится, – говорит Петворт.

– Так нести? – спрашивает стюардесса.

– Да, – отвечает Петворт.

– Тогда принесу, – говорит стюардесса.

«Пъртыіі Популятш» оказывается очень тяжелой – настоящий весомый факт. У нее красная шапка и жирный черный шрифт; очевидно, это орган партии и правительства, поэтому здесь печатают серьезные фотографии людей за столами или под знаменами, в странно застывших позах. Они обмениваются дружескими рукопожатиями или что-то подписывают; это персонажи в историческом мировом смысле. Петворт разворачивает большие жесткие страницы и смотрит на неведомые слова в загадочной последовательности; одни буквы привычные, другие – нет, но все – на незнакомом языке. Нет ни поп-звезд, ни женщин, примечательных исключительно размером груди, только застывшие фотографии и сплошной текст, из которого иногда выскакивает смутно узнаваемое слово. «Массъфин манифустусу» и «экунъмоку» более или менее понятны, но «гньоуі прут» означает меньше, чем ничего: langue без parole [5] , обозначающее без обозначаемого. От лингвистических затруднений Петворт, как любой из нас, начинает злиться и лезет в карман, ища, что бы пососать.

– На, на, – произносит голос; над ним нависло плотное лицо зеленой стюардессы, из носа у нее торчат волосы. – Ноки роки.

– Пардон? – спрашивает Петворт, пролетая над Плупно, а может быть, над Виглипом.

– Вы корить, – говорит стюардесса.

– Нет, – отвечает Петворт, глядя в газету. – Я никого не корю.

– Та, вы корить, – повторяет стюардесса, выхватывает у него изо рта незажженную сигарету и показывает Петворту. – Корить нельзя.

– Простите, – говорит Петворт.

– Можно только конфетку, – добавляет стюардесса.

У конфетки в дешевом фантике, которую торжественно приносят на маленьком серебряном подносе, оказывается резкий кислый вкус, вкус чужой культуры. Петворт сосет ее и мысленно пытается продраться через плотно упакованную систему иероглифов у него на коленях. Здесь есть сложная грамматика, падежи, склонения и окончания, целая выстроенная вселенная, которая, в свою очередь, выстраивает и упорядочивает вселенную. Без нее мир лишился бы смысла и цели, однако для Петворта она ничего не означает, только существует. Система уже не замкнута – она дала течь. Как любят говорить лингвисты вроде Петворта, информация без контекста становится избыточностью, или шумом.