Чтение онлайн

Машина останавливается, водитель идет к посту. Любиёва с улыбкой прикладывает палец к носу.

– Пожалуйста, при нем постарайтесь быть чуточку осторожным. Это такие люди, они обо всем докладывают. Смотрите, он вернулся, всё хорошо. Теперь мы повезем вас в густой лес.

Черная машина едет дальше, по залитой солнцем прямой белой дороге, рассекающей бурую равнину. Любиёва сидит в своем углу, держа сумочку на коленях; Петворт откидывается на мягком сиденье, головой на вязаный подголовник, и отдается невинной простоте пейзажа, чистой радости от неведомого мира, для которого у разума еще нет слов и названий.

– Помните, куда мы едем? – спрашивает Любиёва. – Надеюсь, помните, в программе всё написано. Сегодня – Глит. Это очень красивый город, очень древний, мы проведем там три ночи в очень старой гостинице традиционного типа. Там прекрасный замок, мы его посетим. Вы прочитаете две лекции в университете, знаете какие. В субботу мы уедем в Но-год. Это, разумеется, тоже очень хороший город, потому что там мы проведем все выходные, а мы не стали бы проводить их в плохом месте. Думаю, будут развлечения и рыбное озеро. Поедем на поезде, потому что водитель должен будет раньше вернуться к жене. В понедельник вы тоже читаете две лекции, потом мы, снова на поезде, едем в Провд. Провд совсем другой, вы впечатлите. Раньше там жили очень глупые и отсталые люди, а теперь они строят грандиозные новые проекты. Вы их увидите. Там тоже две лекции. Вечером в пятницу мы садимся на самолет, так быстрее, и возвращаемся в Слаку, чтобы вы видели наш день всенародного торжествования. Торжествования?

– Торжества, – поправляет Петворт. – Ликования.

– Что ж, позвольте мне одну маленькую ошибку. Вы знаете, обычно я перевожу вас очень хорошо. Надеюсь, вы рады, когда я с вами всё время.

– Конечно, рад, – отвечает Петворт.

Солнце сияет, машина мчит по широкой плоской равнине, протянувшейся до самого горизонта, где бледно синеют горы. Если пейзаж – чередование картин, думает Петворт, насыщенно-ярких и более пастельных, то это полотно с весьма ограничейной палитрой – схематическое, абстрактное, едва ли не черно-белое. Почти ничто не движется, нет ни оград, ни границ. По обе стороны дороги раскинулась зелено-бурая ширь, блестят на солнце заболоченные участки.

– Вронопская равнина, очень типичная, – говорит Любиёва, – и, думаю, немножко скучная. Совсем другие горы и лес, куда любят ездить все наши гости. Вам очень понравится.

Повсюду солнце и тишь, движутся лишь редкие белые пятнышки – утки. Временами попадаются большие статичные стада белых и бурых овец, рядом одиноко застыли пастухи в черных костюмах и белых рубашках, похожие на методистских чтецов. Припекает; Петворт начинает клевать носом.

– Вот еще утки, – говорит Любиёва, дергая его за рукав. – Помните, как они называются? Освоили наш язык?

– Крякьякуу, – отвечает Петворт.

– Замечательно! Жалко, что в городах, куда мы едем, эти слова не годятся.

– Не годятся?

– О, у нас здесь столько языков, разве вы не знали? Мы такой смешанный народ, все разные. Разумеется, правительство очень старается помочь и дать нам один язык, чтобы все друг друга понимали. Мне очень жаль, что долина такая длинная, но через час будет интересно. Может быть, вы хотите немного поспать? Я вас разбужу, когда въедем в интересное место. Вы, наверное, устали после вчерашней ночи.

– Да, – говорит Петворт.

– Разумеется. Вы так мало времени были в своей постели. Надеюсь, теперь вы понимаете, что это была не очень удачная мысль ехать в клуб после опера. Но как же вы могли не поехать! Вы во всем слушали свою приятельницу.

– Какую? – спрашивает Петворт.

– Петвурт, вы знаете какую, – говорит Любиёва. – Вашу новую знакомую, бешеную англичанку, подружку Танкича. Кто она? Где вы с ней познакомились?

– А, миссис Стедимен, – отвечает Петворт.

– Так она его жена?! – восклицает Любиёва. – Он правда на ней женился? В таком случае, думаю, вы оба не очень хорошо выбираете себе дам, она не такая хорошая подруга. Когда-то англичане славились своей сдержанностью, но сейчас, думаю, это не так.

– Да, она весьма энергичная, – говорит Петворт. – Вот-вот, энергетичная. Из-за нее вы чуть не попали в очень плохие неприятности. Хотя, может быть, вам как раз хотелось побывать в тюрьме.

– Ничуть, – отвечает Петворт.

– Ну так вот, я думаю, вчера вы чуть туда не попали. Знаете, Петвурт, для меня вы такой непонятный человек. Вечно делаете себе проблемы, и никто не знает, как вам помочь. Куда мне вас понять?

– По-моему, всё очень понятно, – говорит Петворт.

– Неужели вы не думаете ни о чем серьезном? Нет, вы, наверное, считаете, что лучше смотреть на голых.

– Что-что?

– На голых девиц, которые исполняют танец с семью шарфами. В клубе, куда вы поехали. И вы схватили один шарф, чтобы отдать вашей энергетичной английской знакомой, а милиционеры его у вас отняли.

– Я всё это делал? – спрашивает Петворт.

– Вы не помните?

– Нет. Это было до того, как мне стало плохо?

– До, – отвечает Любиёва. – Хорошо, что вам стало плохо, когда милиция уже вывела вас на улицу. После того, как вы облили вином бедного профессора Рума.

– Я облил вином профессора Рума?

– Разумеется, вы злили. Вы не хотели, чтобы он уходил с вашей знакомой писательницей. Ваше счастье, что он всё понял и любезно согласился забыть. И что господин Танкич хорошо знает этих милиционеров и поехал с вами, когда вас повезли в гостиницу на милицейской машине. А то сейчас вы не были бы здесь со мной.

Впереди застыл за рулем толстошеий водитель. Очевидно, он наделен каким-то официальным статусом, потому что при звуках его затейливого сигнала редкие машины прижимаются к обочине, телеги останавливаются и даже крестьяне по собственной воле прыгают в канаву. Иногда поведение встречного водителя его не удовлетворяет, тогда он высовывает в окно милицейский жезл, останавливает провинившегося и выходит сделать тому внушение.

– Видите, он обходится с вами как с очень важным гостем, – говорит Любиёва. – Вы понимаете, что должны соответствовать?

– Да, – отвечает Петворт, лихорадочно силясь извлечь из памяти события прошлого вечера. Что-то он помнит: толпу на выходе из жаркой утробы оперы, группу хорошо одетых людей на теплой улице, спорящих, куда ехать дальше, поездку в переполненном такси, где кто-то взгромоздился ему на колени, полумрак государственного ночного клуба, темного погребка, где посетители сидят на металлических стульях за пластмассовыми столами и пьют слабое тепловатое пиво (других напитков не подают), убогое представление: немолодую певицу в розовом бальном платье, хор из десяти милиционеров, исполняющих что-то бодро-милицейское, и действительно щуплую белокурую стриптизерку, которая медленно и высокохудожественно совлекала с себя шелковые вуали под барабанную дробь музыкального трио. Кроме прозрачного гаремного наряда у нее был еще большой глиняный горшок на голове. Теперь Петворт вспоминает и свое разочарование: в тот миг, когда седьмое покрывало должно соскользнуть с худых бедер, свет внезапно гаснет. В качестве сомнительной компенсации остается один софит, освещающий уже не девицу – ее скрыла полная тьма, – а глиняный горшок. Горшок покачивается, дрожит, возникает рука, которая его поправляет, и представление заканчивается. Однако лица спутников вспомнить трудно, хотя Петворт подозревает, что за столом сидели смеющаяся Баджи, ухмыляющийся Танкич, безмолвный Рум, отрешенная Принцип, полная ледяной ярости Любиёва, и только Плитплов не соблаговолил явиться.

Шофер оборачивается и произносит какую-то фразу.

– Говорит, в этой деревне коза называется другим словом, – объясняет Любиёва. – А вот теперь смотрите, здесь начинается наш темный лес, очень зеленый. И еще горы, которые вы пока не видите из-за тумана, но не беспокойтесь, я их вам опишу. Теперь понимаете, какая у нас приятная поездка? И сейчас уже недалеко до Глита. Вам нравится? – Да. – Петворт смотрит на скопление бревенчатых домиков, лесистый склон и туманные силуэты далеких гор. – Что еще было вчера вечером?