Чтение онлайн

– Гнать вас за такую работу поганой метлой! – резюмировал он и осушил стакан.

– Петр Миронович, – взволнованно начала Лопатина, – Обнаров попросил отпуск. Как раз до начала сезона. У него вообще никогда отпуска не было.

– Ну и что? Не было, а теперь захотелось? – с издевкой уточнил зам. худрука.

– Дело в том, что у него вчера сын родился. Зам. по кадрам заявление счел возможным подписать. Все-таки ведущий актер…

– Ты послушай себя! Что ты говоришь, Оля? Я здесь решаю, кто ведущий, а кто ведомый! – тыча себя пальцем в грудь, взорвался Симонец. – И я здесь решаю, что кому подписать, а кому не подписать! Тебе, Лопатина, ясно?!! Или на пенсию тебя будем отправлять, Ольга Михайловна?

Ольга Михайловна нервно поерзала на стуле.

– Распустились все. Волю без худрука почувствовали! Ничего, приедет из санатория, я ему глаза-то открою!

– Петр Миронович, мне-то что теперь делать прикажете? Я же не могу подойти к Константину Сергеевичу и сказать, что …

– Не может она! Экий король у нас Константин-то Сергеевич! Боимся подойти! Уже и не помним, как эти питерские зеленые сопли нам кассовые сборы своей непутевой провинциальной игрой сбивали! Кто этот колхоз в люди-то вывел? Да театру он по жизни обязан! Гнить бы ему в своем Питере во вторых составах! Кому он там нужен-то был?! Иди давай, зови его ко мне. Мне на его пиетет чихать и плюнуть. Я не поклонник Обнарова, а его кормилец.

Обнарова Ольга Михайловна нашла в его гримерке. Осторожно постучав, но не дождавшись ответа, она вошла.

Обнаров сидел вполоборота к гримерному столику, курил и отрешенно смотрел в пол.

– Константин Сергеевич, извините, пожалуйста. Зайдите к Симонцу, – сказала Ольга Михайловна.

Лопатина хотела тут же уйти, но заметила, что Обнаров никак не реагировал на ее слова, точно не слышал. Она подошла ближе.

– Константин Сергеевич! – чуть громче сказала она.

Обнаров едва заметно вздрогнул, посмотрел на Лопатину, приветливо улыбнулся.

– Извините, Ольга Михайловна, задумался. У вас дело ко мне?

Лопатина тяжело вздохнула.

– Даже и не знаю, как сказать. Симонец вас зайти просит. Он против вашего отпуска, – она виновато смотрела на Обнарова.

Он тут же поднялся, потушил сигарету.

– Зайду, конечно. Спасибо.

– Константин Сергеевич, он взвинчен. Кричит! Хочет, чтобы ваши спектакли были в гастрольном графике.

– Я понял. Понял. Не волнуйтесь вы так.

Обнаров погладил по плечу Лопатину, с теплой, искренней улыбкой спросил:

– Внучка как? ЕГЭ сдала?

Лопатина всплеснула руками.

– Слава богу, Константин Сергеевич! И в институт поступила! Все, как вы говорили.– Вот видите, а вы переживали. Главное, у вашей любимицы все хорошо. А неприятности по работе, это такие мелочи! Через неделю вы о них не вспомните.

– Константин Сергеевич! Дорогой вы мой! С возвращением в родные пенаты! – Симонец встал навстречу Обнарову и радушно раскинул руки, точно намереваясь его обнять. – Соскучились мы без вас. Не обессудьте.

Симонец жестом предложил Обнарову сесть в кресло к маленькому кофейному столику, сам расположился в кресле напротив.

– Как там, в Лондоне?

– Дождливо… – односложно ответил Обнаров. – Петр Миронович, давайте без предисловий, – спокойно глядя в лицо Симонцу, предложил он.

– Хорошо! – по-женски всплеснув руками, покладисто согласился Симонец. – У вас ведь, Константин Сергеевич, сын родился. Мои поздравления! Так, я подумал, может, помочь чем нужно?

– Спасибо. Мы с женой пока справляемся.

– Это же превосходно! Жена ведь у вас тоже актриса, насколько я знаю? Я подумал, может быть со следующего сезона взять ее к нам в театр? А что, – рассуждал Симонец, точно сам себя убеждая, – талантливая молодежь нам нужна…

Обнаров посмотрел на часы. Стрелки показывали девять тридцать. Как раз сейчас в больнице должен был начаться консилиум. К одиннадцати его ждал Сабуров. Времени на пустые посиделки не было.

– Петр Миронович, не надо мне щекотать яйца. Приказ о моем отпуске подписан Чонышевым. Двенадцатого сентября собрание труппы. Это мой первый рабочий день. Гастролируйте без меня.

Симонец нахмурился, точно намереваясь возразить, но потом резко поднялся и, протянув Обнарову руку, спокойно сказал:

– Что ж, законный отдых есть законный отдых. Отдыхайте, Константин Сергеевич, набирайтесь сил. Не забудьте, передайте мои поздравления с рождением первенца вашей супруге.

– Непременно.

Лишь только дверь за Обнаровым затворилась, Симонец снял трубку телефона.– Я тебе устрою «отдых», – криво усмехнувшись, пробубнил он. – Отдыхать замучаешься! Лопатина? Это Симонец! На последнюю декаду сентября и на октябрь поставь в репертуар Обнарову по три спектакля в неделю в театре и по одному в неделю на гастролях. Что?! Да мне плевать, удобно ему или неудобно! Кино его подождет. Что? Да, это его дело, как он и с кем будет разгребаться! Пусть хоть сдохнет!!! И неси уже, прилежная ты моя, неси на подпись!

Задыхаясь от обиды, слез и бессилия, она бежала по больничному коридору.

– Тая, подожди, я сказал! Нельзя тебе бегать! Стой, говорю!

Она не слушала. Она пулей влетела в палату, без сил рухнула на кровать и, уткнувшись в подушку, заплакала навзрыд.

Обнаров подошел, сел рядом. Какое-то время он с болью смотрел на жену, не смея прикоснуться, потом вдруг взял ее за плечи, поднял, развернул и с силой прижал к себе.

– Тихо, тихо, тихо, девочка моя. Успокойся, милая моя, родная моя… Не надо плакать. Не помогут слезы, даже если реки их выплакать.

Она не успокоилась. Издав какой-то звериный рык, она стала вырываться, царапаться, драться, сквозь рыдания сыпать проклятиями, и, с трудом удерживая жену, Обнаров удивлялся, откуда в этом хрупком создании столько силищи.

– Тая, возьми себя в руки! Тая, у тебя сын! Наш сын. Не забывай об этом. У тебя есть я. Не будь эгоисткой. Мне тоже тяжело. Все лечится! Просто наберись терпения!

Вошла медсестра, держа в руках готовый шприц с транквилизатором. Обнаров сделал протестующий жест, и медсестра, понимающе кивнув, удалилась

– Таечка, ежонок мой, ненаглядный, ты сейчас сильной должна быть и выдержанной. Ради себя! Ради меня! Ради Егора!

Он старался говорить спокойно и уверенно. Но жена не слушала. Она стала точно одержимой. Она успокоилась, утихла в его объятиях, только когда совершенно выбилась из сил. Он гладил жену по растрепавшимся волосам, вытирал со щек слезы и говорил, говорил, говорил ей очень нежные, очень нужные и важные слова.

Едва он поверил в то, что успокоил, убедил, утешил, очень тихо, глядя куда-то в сторону, она сказала: