Чтение онлайн

Тесть и зять встречались вечерами на театральных премьерах, на концертах мюзик-холлов, где публика громким ревом и громом аплодисментов приветствовала девушек, что пели веселые песенки и высоко задирали ноги. Они здоровались, отец спрашивал о здоровье Милито, оба приветливо улыбались друг другу, как добрые друзья, и каждый присоединялся к своей компании: зять — к коллегам из клуба, которые сидели в ложе, еще во фраках, ибо пришли сюда прямо с какого-нибудь светского раута, а художник в обществе нескольких лохматых молодых людей, составляющих его свиту, направлялся в партер.

Реновалесу было приятно видеть, что Лопес де Coca здоровается с самыми элегантными и дорогими кокотками и дружески улыбается модным певичкам.

У парня прекрасные знакомства, и Реновалес гордился его успехами, как своими собственными.

Не раз маэстро вырывал Котонера с его орбиты вкусных обедов в почтенном и благочестивому обществе, на которые старый художник ходил и дальше, чтобы не потерять своего единственного капитала — влиятельных друзей.

— Сегодня вечером ты пойдешь со мной, — говорил ему Реновалес таинственным тоном. — Пообедаем, где хочешь, а потом я тебе покажу... сам увидишь...

И вел его в театр смотреть какое-нибудь представление; сидел неспокойно, с нетерпением ожидая, когда на сцену выйдут артисты. Тогда толкал локтем Котонера, который сидел с широко открытыми глазами, но дремал, погруженный в сладкое полузабытье, что всегда осиливало его после сытой еды.

— Посмотри-ка... Присмотрись хорошенько: третья справа... Та, невысокая в желтой шали.

— Ну, вижу, и что с того? — сердито отозвался друг, раздраженный, что ему не дают поспать.

— Присмотрись хорошо... На кого она похожа? Не напоминает ли она тебе кого-то?

Котонер в ответ безразлично фыркал. На свою мать похожа, на кого же еще? Ему не все ли равно? Но когда Реновалес говорил, что та девушка удивительно похожа на Хосефину и возмущался, что товарищ не заметил этого, старый художник от удивления забывал и о сне.

— Опомнись, Мариано, где твои глаза? — восклицал он язвительно. — Что общего между той девицей с голодным лицом и бедной покойницей?.. Ты видишь какую-то жалкую девушку и называешь ее Хосефиной... Тут и говорить не о чем.

Хотя в первый момент Реновалес сердился и обзывал друга слепым, но в конце концов позволял себя убедить. Значит, он ошибся, если Котонер не замечает сходства. Тот должен помнить покойницу лучше: его воспоминания не замутненные страстью.

Но проходило несколько дней, и маэстро снова подступал к Котонеру с таинственным видом. «Что-то такое покажу тебе... что-то такое... » И, покинув общество веселых эфебов, донельзя раздражающих старого друга, вел его в мюзик-холл и показывал другую вульгарную женщину, которая высоко подбрасывала тощие ноги или трясла животом и у которой из-под румян проглядывало изможденное малокровное лицо.

— А как тебе эта? — спрашивал маэстро умоляюще и робко, будто не верил своим глазам. — Ведь в ней что-то есть, правда?.. Ты согласен со мной?..

Друг взрывался гневом:

— Ты с ума сошел! Что может быть общего между сердечной Хосефиной — такой хорошей, такой нежной, такой благородной, и этой... лахудрой?

После нескольких неудач, которые заставили Реновалеса усомниться в своей памяти, он уже не решался докучать другу. Как только вспоминал, что хочет повести его на новый спектакль, как Котонер насмешливо бросал:

— Еще одно открытие?.. Хватит тебе, Мариано, выбрось эти причуды из головы. Если люди узнают, подумают — ты помешался.

Но однажды вечером маэстро, несмотря на раздражение Котонера, упорно настаивал, чтобы тот пошел с ним посмотреть на «Волшебную Фреголину», девушку-испанку, которая пела в одном театрике бедняцкого пригорода — ее звучное прозвище, написанное метровыми буквами, красовалось на всех перекрестках Мадрида. Вот уже две недели Реновалес каждый вечер ходил на ее выступления.

— Для меня очень важно, чтобы ты ее увидел, Пепе. Один лишь взгляд... Умоляю тебя... Я уверен, на этот раз ты не скажешь, что я ошибся.

Наконец Котонер сдался на уговоры друга. Они достаточно долго ждали появления «Прекрасной Фреголины», наблюдая выступления танцоров и слушая песенки, которые исполнялись под рев публики. Главный номер программы приберегали под конец. Но вот толпа в зале взволнованно зашумела и оркестр торжественно заиграл хорошо известную всем поклонникам этой популярной певицы мелодию; на маленькую сцену брызнул сноп розового света, и появилась «Волшебная Фреголина».

Это была невысокая, но стройная девушка, такая хрупкая, что казалась истощенной от голода. Больше всего бросалось в глаза ее довольно красивое личико, печальное и нежное. Из-под черного, расшитого серебристыми нитями платья, похожего на широкий колокол, выглядывали тоненькие худые ножки. Над газовым декольте чуть выпирали белые выпуклости, а над ними проступали туго обтянутые кожей острые ключицы, ее глаза так и манили к себе — большие, прозрачные, невинные и одновременно похотливые. Огонек сладострастия, мелькавшего в них, будто и не нарушал их наивного выражения. Стояла она, как монахиня, прижав руки к туловищу и отставив локти, и в этой позе робкой застенчивой девушки пела фальцетом ужасные непристойности, что резко контрастировали с ее скромной внешностью. В этом и заключалась необычность «Волшебной Фреголины», и поэтому публика приветствовала каждое ее бранное словечко радостным ревом и из уважения к благонравному поведению певицы не требовала, чтобы она задирала ноги или трясла животом.

Увидев ее, Реновалес толкнул друга локтем и замер, тревожно ожидая приговора. Краем глаза он следил, как Котонер рассматривает певицу.

Друг в этот раз соизволил не рассердиться:

— И правда... что-то есть. Глаза... фигура... выражение лица... Похожа и даже очень похожа... Но посмотри на мимику, как по-обезьяньи она поморщилась!.. А словечки!.. Нет, она ведет себя так, что всякое сходство исчезает.

И словно обидевшись, что эта безголосая и бесстыдная девица так похожа на милую покойницу, он иронично и умиленно стал повторять непристойные выражения, которыми заканчивался каждый ее куплет.

— Очень хорошо! Просто замечательно!

Но Реновалес будто и не слышал насмешек друга. Уставившись глазами в «Фреголину», он то и дело толкал его и шептал:

— Это она, правда?.. Как вылитая... И знаешь, Пепе, эта девушка таки талантлива и очень мила.

Котонер насмешливо покачал головой. Да, да, очень мила. А когда по окончании спектакля Мариано сказал, что хочет остаться на следующий сеанс и не поднялся, друг решил его покинуть. Но в конце концов передумал, уселся в кресле и собрался вздремнуть под музыку и шум публики.

Нетерпеливая рука маэстро вывела его из приятного забытья.

— Пепе!.. Пепе!..

Старый художник мотнул головой и сердито открыл глаза.

— Чего тебе?

Реновалес улыбался — сладко и лукаво. Сейчас он простодушно предложит какую-нибудь глупость.

— Я подумал, а вдруг мы сходим за кулисы? Увидим ее вблизи...

Друг возмутился. Мариано, видимо, считает себя молодым петушком, не понимает, на кого похож. Эта артисточка только посмеется над ними. Притворится целомудренной Сусанной {62} , на которую напали два старика...