Обнаженный меч
Шрифт:
– Как зовут?
– Шибл.
– Откуда?
– Из Билалабада...
– Род занятий?
– Купец.
– Сколько товаров мы у тебя забрали?
– Караван бумаги.
Услышав слово "бумага", рябой писарь обрадовался. Торопливо повесил на шею Шибла свинцовую пластинку. Купец сглотнул слюну и горестно глянул в сморщившееся от смеха рябое лицо писаря. Два волоска на носу писаря вздыбились, как пики. Надо было найти путь к спасению. Мордастый писарь наставительно дернул его за бороду:
– Ты - одна тысяча пятисотый. Запомни! Одна тысяча пятисотый! И проходи направо.
– Ну, что ж, пройду.
– Шибл ненавидяще глянул на писаря.
– Эй, толстобрюхий, поди сюда!
– Иду.
– А тебя как звать?
– Салман!
– А ты чем занимался в Дербенте?
– Я - владелец табуна, лошадник. Приехал купить породистого жеребца на конском базаре. Я не дербентец.
– Жеребец, жеребец. Ха... ха... ха!.. Настоящий жеребец - халиф Гарун ар-Рашид!.. Откуда родом?
– Из округа Мимат... Из Билалабада.
– А ты будешь одна тысяча пятьсот первым. Возьми вот свинцовую пластинку, повесь себе на шею. Не бойся, - голова не отвалится. И ты проходи направо.
– Эй, вояка усатый, иди сюда! Кто ты?
Абдулла26 сердито ответил:
– Я?.. Маслоторговец!
– Чего орешь, здесь нет глухих!
– У меня голос такой.
– Я же сказал: не труби!
От злости оспины на лице толстого писаря сжались, он замигал, губы посинели. Постучав пером по чернильнице, он пригрозил Абдулле:
– Упрямец!.. Как горький лук, слезу из глаз вышибаешь. Если и на невольничьем рынке будешь так орать, за тебя и одного дирхема27 не дадут. Понял? Запомни, ты - одна тысяча пятьсот второй. Пройди направо.
Абдулла пропустил мимо ушей угрозу мордастого писаря. Мысленно он был в Билалабаде, рядом с любимой женой Баруменд. "Привези мне алычи..." Ишь, на кисленькое потянуло. Беременна, значит. Бедняжка, если не станет меня, кто же вырастит нашего мальца?
Пленные стояли, понурив головы. Каждый думал о своей участи. Богатые купцы раскаивались, что приехали в Дербент: "И товары потеряем, и жизнь! Ну, и напасть?!" Купцы ворчали на халифа Гаруна: "В голове одни забавы. А хаган грабит халифат. Изволь полюбоваться, что хазары вытворяют в Дербенте!"
Пленных, занесенных в списки у ворот Глашатая, хазары угоняли. Шибл и Салман потерянно переглядывались. Только Абдулла бодрился. Конные хазары, размахивая свистящими длинными кнутами над закованными в цепи пленными, погнали их. Кто плакал, кто причитал, а кто скорбно молчал. Вереницы пленных отдалялись от Дербента. Окутанный дымом Александрийский вал оставался позади. Пленные в отчаянии роптали на самого аллаха:
– Да чтоб его обиталище разрушилось!
– Да куда же запропастился он?!
– Что же не приходит нам на помощь?!
Пленных гнали на север. Вооруженные хазарские всадник" хлестали плетьми вышедших из колонны и отстающих. Солнце склонилось к закату, мир погружался во мрак. Голодные, полуголые, закованные в цепи пленники утопали в дорожной пыли. Вдали виднелись снежные горы. Когда обессилевшие матери, прижимая к себе малышей, пытались присесть у дороги28, передохнуть, хазары тут же хватались за мечи. А иногда, вырвав детей из материнских рук, кидали их на обочину.
– Дуры, чего ради тащите с собой лишним грузом этих воронят?!
Стоны пленниц поднимались до небес. Они истово выкрикивали: "Да разверзнется земля и появится оттуда игид-храбрец, и принесет избавление нам и нашим детям!"
Не давали покоя и стервятники, слетавшиеся отовсюду. Ястребы, раскинув свои широченные крылья, кружили над пленными и вдруг то один из них, то другой стремглав устремлялись вниз и мгновенно хватали когтями детей, копошащихся в яме. Плач иных детей раздавался с неба, куда их уносили ястребы. Матери поднимали вопли, царапали себе лица, били себя по головам и коленям, и, воздевая руки, взывали к небу:
– О, создатель, помоги, что это за напасть такая на наши головы?!
– О всевышний, разве я для ястреба растила-лелеяла свое дитя?!
– Аллах, где ж твое милосердие? Ох, горе мне, горе!.. По голосу узнала, это мое дитя унес ястреб!
Много женских трупов оставалось на дорогах. Дети, которые едва держались на ногах, падая и поднимаясь, разыскивали своих матерей, ползая по мертвым телам. Некоторые несмышленыши лежали на окровавленных грудях мертвых матерей. И Абдуллу, и Шибла, и Салмана охватил ужас. Все это им словно бы привиделось в страшном сне.
Салман сказал:
– Хазары - звери!
– Нет, - отозвался Абдулла, - разве вы не видели муджахидов халифа Гаруна? С их зверством ничто не сравнится!
– Проклятье и тем, и этим!
– плюнул Шибл.
...На запястье Шибла что-то хрустнуло. Руки его высвободились от кандалов. Он ободрился, на лбу у него от сдерживаемого возбуждения выступил горячий пот. Ржавчина проела обруч и цепь оборвалась.
– Моя цепь оказалось трухлявой, - сказал Шибл, - есть надежда на спасение...
Он украдкой освободил руки Абдулле, а тот в свою очередь помог Салману.
Хазарский всадник носился взад-вперед вдоль колонны, подгоняя пленных кнутом:
– Пошевеливайтесь! Вперед!
Выбрав время, Абдулла внезапно вскочил на круп лошади этого всадника, выхватил у него меч и вонзил ему в спину. Из груди всадника вырвался дикий вопль:
– А-а-а-х!
Абдулла, спихнув его, сел в седло. И, подняв меч над головой, протрубил громовым голосом:
– Братья и сестры, попасть на невольничий рынок равносильно смерти! Не жалейте своей крови. Бейте этих разбойников!
Пленные клокочущей лавой обрушились на хазар. Те никак не ожидали нападения закованных в цепи, изможденных пленников. В сумерках на дороге началось невообразимое побоище!.. Женщины зубами, ногтями впивались в лица, выцарапывали глаза хазарам. Мужчины, освобождая друг другу руки, били врагов кандалами.
– Бей!
– Бей!
– Бей!
– Вот так и подохните!
Хазары пришли в смятение: пленных было много, а их - мало. Пленные, срывая с себя свинцовые пластинки, швыряли их, разбредались в разные стороны. На дорогах оставались только тяжело раненные и мертвые. И Шибл, и Салман уже были в седлах: завладели конями двух убитых всадников. Абдулла сорвал с них свинцовые пластинки и натянул поводья: