Чтение онлайн

Исследователь М.В. Шкаровский также полагал, что связь послереволюционных обновленцев с дореволюционными реформаторами очевидна. Большинство советских религиоведов-марксистов придерживались того же мнения [248] . Исключением является только монография А.А. Шишкина, считавшего, что рождением обновленческого движения следует считать попытки Церкви приспособиться к новым условиям в 1917 г. [249]

Даже сами обновленцы неоднократно подчеркивали в журнале «Живая церковь», что они потомки дореволюционного обновленчества, и их цель – не захват власти, а реформирование Церкви. Исследователь Д.А. Головушкин полагал, что обновленцы пытались спасти Церковь от разрушения большевиками, для чего им требовалась помощь государственной власти. Со своей стороны они должны были не только выразить лояльность советской власти, но и доказать ее справедливость верующим, а также провести реформирование Церкви в соответствии с новым общественным устройством [250] .

С началом изъятий церковных ценностей была открыта соответствующая агитационная кампания в печати. Для убеждения верующих показывались случаи соучастия в изъятии ценностей некоторых архиереев (например, Пензенского, Красноярского, Иркутского, Нижегородского и Костромского), которые обосновывали каноничность изъятия для помощи голодающим. Также приводились обращения и примеры ставропольских священников, имеющих аналогичное мнение [251] . В Северной Осетии и Горской республике в целом приводились обращения одного из лидеров обновленческого движения епископа Антонина (Грановского), пользовавшегося авторитетом среди верующих в предреволюционные годы за умеренный модернизм (в 1914–1917 гг.) и серьезную миссионерскую деятельность.

В газете «Терек» появились статьи в поддержку изъятий. Неоднократно указывалось, что изъятие церковных ценностей – это единственный шанс спасти голодающих. Указывалось также, что в дореволюционную эпоху священнослужители часто сдавали церковные ценности не только для помощи голодающим, но и на военные нужды [252] .

Агитационная работа в пользу изъятий в Северной Осетии усилиями местных властей зашла гораздо дальше. При обращении к верующим использовались не только заявления церковных иерархов и местного духовенства, а также исторические примеры жертвы Церкви на нужды государства и народа. В газете «Горская правда» в апреле 1922 г. стали появляться статьи, направленные на религиозные чувства местного населения. Например, отказ некоторых священнослужителей сдать церковные ценности комиссиям по изъятию сравнивался с действиями фарисеев и первосвященников в событиях Нового Завета: церковная иерархия, по мнению публициста М. Пантюхова, «распинает голодный народ» подобно древним «князьям церкви», распявшим в І в. Иисуса Христа, звавшего людей к Царству свободы и справедливости [253] . В подобного рода публицистике явно прослеживается эксплуатация идей христианского социализма для сиюминутных нужд советской власти. Позднее, когда нужда в лояльности верующих к изъятию отпала, любые попытки религиозных деятелей найти компромисс с органами государственной власти вновь стали рассматриваться как «конформизм», попытка путем приспособления к новым историческим условиям сохранить влияние на верующих.

В агитационной работе в период изъятий использовались не только авторитет лояльно настроенного духовенства и религиозные чувства верующих, но и тема социальной справедливости, обостренная в народных массах в революционные годы. В северо-осетинской прессе сообщалось о желании разных слоев населения (рабочих, студентов, интеллигенции, прогрессивного духовенства) изъять ценности из храмов для помощи голодающим [254] . Обращает на себя внимание широкое использование метода противопоставления простых верующих и «прогрессивного» духовенства с архиереями и антисоветски настроенным духовенством, особенно патриархом Тихоном. Патриарх в прессе выставлялся как противник не только нуждающегося народа, но и верующих вообще, пришедший в Церковь для разложения ее изнутри. Газета «Горская правда», играя на религиозных чувствах верующих, писала, что Иисус Христос «не признал бы в патриархе Тихоне своего ученика» [255] . Используя чувства верующих и традиционное желание народа помогать нуждающимся, сторонник изъятий штатный священник Казанского кафедрального собора г. Ставрополя В. Иванов заявил, что «не может быть русского человека, который был бы против изъятия ценностей в помощь голодающим и все духовенство, безусловно, пойдет навстречу Советской власти в этом святом деле» [256] .

По мнению кубанского историка Н.Ю. Беликовой, политика изъятия церковных ценностей, задействованных в послереволюционной модернизации России, не расколола духовенство, а выявила процесс формирования новой внутрицерковной системы на Северном Кавказе. Из контекста работы Н.Ю. Беликовой совершенно очевидно, что речь идет об обновленчестве [257] .

Проанализировав методы агитации среди верующих и сочувствующих Русской Православной Церкви на Ставрополье и Тереке, можно придти к однозначному выводу об использовании всех доступных местной советской власти на тот момент возможностей для достижения лояльного отношения населения и мирного хода изъятия. Начав подобного рода агитационную кампанию, государственная власть была вынуждена встать на путь раскола духовенства на «советское» («прогрессивное», «лояльное», «обновленческое») и «реакционное» («контрреволюционное»), попытавшись добиться нейтрализации церковной оппозиции руками самих верующих.

Постепенное смягчение политики изъятий было направлено на продолжение формирования лояльной «прослойки» духовенства. Именно с этой целью антирелигиозная пропаганда стремилась рассорить белое духовенство с архиереями [258] , практически однозначно рассматривавшимися как контрреволюционная прослойка духовенства (особенно это проявилось в отношении власти к епископу Антонину (Грановскому) после 1923 г.).

Исследователь Н.Ю. Беликова полагает, что массовые случаи лояльного отношения православного духовенства к действиям советской власти по изъятию ценностей из храмов и нарушение постановлений патриарха Тихона, запрещающих выдавать предметы, имеющие литургическую ценность (т. е. и нарушение канонов), а также неподчинение правящим архиереям связаны с продуманной агитационно-пропагандистской работой на местах [259] .

30 апреля 1922 г. в Доме советских профсоюзов г. Владикавказа прошло заседание представителей религиозных организаций города, на котором решался вопрос об отношении верующих Северной Осетии к кампании по изъятию церковных ценностей. Публицист того времени М. Пантюхов указывал, что большинство верующих и духовенства высказалось за замену изъятий добровольными пожертвованиями, называя такую позицию контрреволюционной [260] . В ответ на призывы духовенства мирно провести сдачу ценностей, начались крики, шум, нарушение общественного порядка, в результате чего заседание было закрыто. То есть наблюдалось резкое неприятие верующими позиции большинства священнослужителей, что стало естественным итогом десакрализации духовенства в глазах мирян, претерпевшей серьезную эволюцию в течении первой четверти XX в. Самим священникам в такой ситуации было очень сложно одновременно сохранить свои авторитет в глазах верующих и положение в церковной жизни, всецело зависящее от благоволения местных властей, поэтому они были вынуждены идти на компромисс с обеими сторонами. Именно здесь рождается специфический тип обновленческого духовенства, характерного именно для Северной Осетии, занимавшего конформистскую позицию не только по отношению к советской власти, но и к сильным, наиболее авторитетным группам верующих.

Заседание 30 апреля открыло целую серию подобных конференций верующих в Северной Осетии, на которых делались попытки обойти постановление о принудительном изъятии ценностей. Предлагалось заменить изъятия специальным единовременным налогом для верующих, требовать возврата церковного имущества, а также любыми путями скрывать ценности.

Кампания по изъятию церковных ценностей, прошедшая на Ставрополье и Тереке в апреле-июне 1922 г. окончательно разделила духовенство на два противоборствующих лагеря: т. н. «советское» (лояльное, прогрессивное) духовенство и «регрессивное». Местные органы советской власти мобилизовали все средства для форсирования этого процесса.

Первые попытки выделить «советский» пласт из православного духовенства Северного Кавказа датируются началом 1922 г. В январе в г. Ставрополе прошла лекция П.А. Петрова о сменовеховской идеологии, затрагивающая «поворот Церкви в сторону сотрудничества с советской властью» [261] .

С конца апреля 1922 г. началось спешное формирование обновленческих органов власти в Церкви. Оживились группы «прогрессивного духовенства» [262] . Резкое оживление обновленцев при помощи государственный органов говорит о росте заинтересованности советской власти в церковной поддержке. С 12 по 18 мая 1922 г. обновленцами было захвачено церковное руководство: после многочисленных попыток обновленцев договориться с арестованным первосвятителем, патриарх Тихон поручил лидерам «Живой Церкви» передать Синодальную Канцелярию митрополиту Агафангелу (Преображенскому), а епископу Леониду (Скобееву) – передать управление Московской епархией епископу Иннокентию [263] . Руководство «живоцерковников» по сговору с епископом Леонидом захватило Канцелярию.

Обновленцы, захватив власть в Церкви, провозгласили идею об искуплении неканоничности своих деяний заслугами в реформировании Церкви. Е.В. Иванова полагает, что таким образом советское правительство намеревалось восстановить дореволюционную синодальную систему для использования Церкви как «идеологического ведомства для влияния на верующих» [264] . С ней однозначно нельзя согласиться, потому что советская власть никогда не ставила цели создания собственной религиозной системы, тем более выходящей за рамки коммунистической идеологии. Советские религиоведы полагали, что обновленческий переворот – это естественное стремление вывести Церковь из кризиса и занять лояльную позицию по отношению к «народной» власти [265] . Разумеется, советская наука отвергала идею организации обновленческого раскола государственной властью с помощью органов ГПУ.

В мае-июне 1922 г. была развернута деятельность по вовлечению духовенства в ряды «Живой Церкви», в т. ч. с помощью обмана или ГПУ [266] . Уже в середине июня началась агитационная кампания, направленная на упрочение раскола. В пятигорской газете «Терек» были помещены публикации, констатировавшие разделение духовенства на два лагеря: «советский» и «реакционный», а также призывающие лояльное советской власти духовенство поддержать т. н. «церковную революцию» и создавать на местах ячейки «Живой церкви» [267] , захватившей к тому времени центральное управление Русской Православной Церковью вопреки канонам. Предлагалось провести реформирование Церкви: устранить благолепие богослужений как имеющее якобы языческое происхождение, заменить церковнославянский литургический язык русским и другими языками крупных групп верующих, отказаться от «наслоений капиталистической эпохи» в церковной жизни.