Чтение онлайн

Так рассуждал когда-то пятнадцатилетний Серега. А сейчас слова стихотворения впивались в голову и рвали мозг на части.

Поэт обращался лично к нему. Все должно приходить вовремя, тогда оно имеет смысл.

— Как вы думаете, долго еще? — обратился Саблин к секретарю Кашириной, которая откровенно скучала за своим столом и раскладывала на компьютере пасьянс.

Та оторвалась от своего занятия и виновато улыбнулась. Она была приятной молодой женщиной без малейших признаков заносчивости перед теми, кто приходил в эту приемную, намереваясь решить свой вопрос при личной встрече с советником мэра по безопасности. Секретарь хорошо понимала, что лишнего времени нет ни у кого, и желания часами просиживать на стуле в ожидании, пока разрешат войти, тоже не наблюдается. Она искренне сочувствовала каждому, кто вынужден был ждать, проявляла любезность и радушие, всем и всегда предлагала выпить чаю или кофе и вообще была милой и обаятельной. Саблину уже приходилось сиживать на этих стульях с неудобной спинкой, которыми заменили такие удобные, но старые кресла, и никогда ожидание его не тяготило: атмосфера в приемной Кашириной была какой-то удивительно теплой и ненапряжной.

Но сегодня его бесило все. Собственно, не только сегодня. Весь последний месяц он ощущал себя обнаженным нервом, который выставили на всеобщее обозрение. Разумеется, огромное число людей уже знали о том, что его постоянно приглашают в следственный комитет, и вот-вот последует вынесение постановления о привлечении его в качестве подозреваемого, а там и до заключения под стражу рукой подать, не говоря уж об отстранении от должности. Косые взгляды, иногда сочувствующие, но чаще любопытствующие и еще чаще — злорадные, буквально преследовали его. На работе в Бюро все шло наперекосяк, танатология была завалена работой, экспертов не хватало, областное Бюро не спешило присылать кадры, и Саблин, вместо того чтобы организовывать бесперебойное функционирование судебно-медицинской службы, ходил в секционную, вскрывал трупы, сам проводил гистологические исследования и писал заключения. Все разваливалось, включая его собственную жизнь.

Но почему-то внешнему миру не было до этого никакого дела. И когда приняли решение о коренной переработке всей концепции безопасности, в том числе и разделов, касающихся не только чрезвычайных ситуаций, но и гражданской обороны, Саблину, так же как и всем поголовно руководителям заинтересованных служб, вменили в обязанность в недельный срок подготовить свои предложения и доложить их лично Кашириной. Предложения он с грехом пополам написал, позвонил в приемную, спросил, когда можно прийти, и ему назначили время сегодня в 17.30. А теперь уже четверть седьмого, но его до сих пор не пригласили в кабинет советника мэра: перед самым носом пришедшего за десять минут до назначенного времени Саблина к Кашириной зашли двое каких-то мужчин с надутыми озабоченными физиономиями. И до сих пор не вышли.

Секретарь с симпатией посмотрела на Саблина, ничуть не разозлившись на то, что ее оторвали от пасьянса.

— Вы уж потерпите, Сергей Михайлович. Надеюсь, они вот-вот выйдут. Вообще-то, когда они приходят, это бывает надолго, так что… Даже и не знаю, чем вас утешить. Может, кофейку вам сделать?

— Спасибо, не нужно, — отказался он. — Я уже и так три чашки выпил.

В приемной, кроме него, посетителей больше не было. Саблин водил глазами по стенам и пытался выстроить собственные мысли в более или менее логичную цепочку. Но ничего не получалось. В голове в единый клубок сплелись мысли о Вихлянцеве и его убийстве, о собственных перспективах в связи с этим оказаться на нарах, о кадровом провале и в экспертизе трупов, и на «живом» приеме, о рицине и личности того, кто его так странно и страшно использует, об Ольге, по которой он безумно тосковал, о байкере Максиме, который не притронулся к своему закутку в гараже и ничего оттуда не унес после разговора с Саблиным, о директоре похоронной службы, который столь неравнодушен к отравлениям и ядам. И даже о Льве Станиславовиче Тасконе, высказавшем мысль о том, что мужчина-отравитель чаще всего является эстетом. А сам Таскон разве не эстет? Еще какой! Цитирование на память витиеватых старинных оборотов, умение ценить красоту, любовь к книгам и особенно к поэзии… Неужели Таскон? Как-то слабо верится… Впрочем, почему бы нет?

Открылась дверь приемной, ведущая из коридора, и появилась массивная крепкая фигура водителя Леонида Чижова.

— Кать, ну чего там? Мне велено было к восемнадцати машину подавать, пришлось с техосмотра уезжать, а у меня уже и очередь подошла… Теперь только через три дня удастся. Знал бы, что так долго, остался бы. Или случилось что?

— У Татьяны Геннадьевны посетители со сложным вопросом, а потом еще Сергей Михайлович записан на прием, так что даже не знаю… Наверное, не меньше получаса. Ты, Ленечка, почему меня не слушаешь?

— А чего? — как-то совсем по-детски спросил огромный мускулистый Чижов.

— А того, что я тебе сто раз говорила: если не знаешь точно расклад — позвони мне, я тебе все скажу, чтобы тебе зря не ездить и лишнего не ждать. Позвонил бы мне, я бы тебе сразу сказала, что раньше семи вечера Татьяна Геннадьевна точно не освободится. А ты как тот солдат: получил команду — и тупо выполняешь. Инициативу надо проявлять, Ленечка.

На лице Чижова проступила такая растерянность, что секретарь не выдержала и фыркнула.

— Давай я тебе чайку налью, у меня шоколадка есть. Хочешь?

— Давай, — охотно согласился Чижов.

Взяв чашку с чаем и половинку шоколадки, водитель устроился на стуле, стоявшем у другой стены, прямо напротив Саблина, который, с завистью оценив великолепную физическую форму Леонида, невольно переключился мыслями на Каширину. Правда или нет, что этот парень — ее любовник? С одной стороны, она женщина, безусловно, и красивая, и обаятельная, но, с другой стороны, она старше его лет на двадцать. И если мужской интерес Леонида к Татьяне Геннадьевне был бы Саблину совершенно понятен, то вот интерес зрелой умной женщины к такому молодому и не особенно умному, хотя и накачанному, мужику был для него необъясним. Нет, он в принципе знал о существовании женской тяги к молодому здоровому мужскому телу, но Татьяна Геннадьевна никак не производила впечатления женщины, которой такой интерес мог быть свойственен. Ей нужен партнер-ровня, друг, собеседник, человек с таким же жизненным опытом, как у нее самой. С молодым необразованным Ленчиком ей было бы скучно. Но ведь она, как говорят, притащила его за собой сначала из областного центра в прокуратуру, а потом и в администрацию. Значит, за этим что-то стоит. И все равно непонятно. Как-то не вяжется с образом той Кашириной, который сложился в голове у Сергея.

А может, все это досужие сплетни? Может, нет у нее никакого любовника? Интересно, если бы он спросил у Глеба об этом, какой ответ получил бы? Глеб, дурачок, тоже завел эту песню о том, что якобы Саблин нравится Кашириной. Ольга сколько раз говорила об этом… Неужели правда? Сергей был уверен, что Ольге просто показалось, сыграла злую шутку обыкновенная бабская ревность. Дурь. Но разве Ольге свойственно хоть что-то бабское? Однако сам Саблин ничего такого не замечал. Нет, не так. Он замечал, но не придавал значения, потому что не чувствовал Женского Зова. Не было его, в этом Сергей мог бы поклясться. А зачем же тогда…

И вдруг его словно ледяной водой обдало. Все его неприятности начались именно после того, как он пошел к Кашириной с рассказом о рицине. Через пару недель после этого он уехал в Барнаул на учебу — и началось… Вихлянцев. Да нет, не может быть, это просто совпадение по времени. Какое отношение может иметь Вихлянцев со своими происками и попытками сместить Саблина с должности к тому, что Татьяна Геннадьевна узнала о рицине? Господи, чего только не взбредет в истерзанную проблемами башку!

— Ленечка, еще налить чайку? — послышался голосок секретаря.

Саблин перевел взгляд на Чижова, сидевшего напротив. Тот поднял глаза и встретился взглядом с Сергеем.

Светлые холодные глаза, спокойные, сосредоточенные и какие-то до боли знакомые. Где Саблин мог видеть эти глаза? Когда? Нигде и никогда, потому что Леню Чижова, водителя Кашириной, он встречал много раз, но ему и в голову не приходило пристально его рассматривать. Нет, нигде и ни при каких обстоятельствах Сергей Саблин не мог видеть этих глаз.

Так о чем он думал? Ах да, о своих неприятностях, которые начались после визита к Кашириной. Теперь его настигла настоящая слава: после убийства Вихлянцева невозможно спокойно пройти по коридорам здания мэрии, каждый второй останавливается и спрашивает о ходе следствия, при этом многозначительно похмыкивая и всячески давая понять, что не сомневается в виновности начальника Бюро судмедэкспертизы. Особенно стараются демонстрировать «дружеское расположение» руководители комбината, на котором погиб Алексей Вдовин. У них были особые причины «сильно любить» Саблина. Да, слава… Настигла…

Хорошо сказано. Наверное, человек, который постоянно открывал сборник стихов именно на этом месте, обладает недюжинными амбициями и страдает от своей непризнанности и непонятости. Или… Это стихотворение напечатано на одной стороне, справа. А может быть, ему нравилось не оно, а как раз то, что слева? Что же там было слева?

Саблин напрягся, мысленно восстанавливая перед глазами страницу. Вот! Есть! «Людей неинтересных в мире нет…» Как же там написано? Нет, текста, написанного на странице, он не вспомнит. И само стихотворение тоже. Вероятно, в юности, когда он читал Евтушенко, оно ему либо не попалось совсем, либо попалось, но не запомнилось.