Обострение
Шрифт:
«А если… — мелькнула мысль, — это не угроза вовсе? Просто предупреждение? Мол, яму вырыли, не свались, прохожий, не переломай ноги?»
Он хмыкнул, но тут же одёрнул себя. Какая яма? Кто в декабре столбы ставит? И краской, ночью, на воротах? Чушь! Нет, тут все понятно — и кто написал, и кому адресовано.
Иван Палыч вернулся к «Дуксу».
«Ладно, разберёмся» — подумал он и завел мотор. Пора ехать к Гробовскому. Кажется, Алексей Николаевич вновь оказался прав и насчет обеспечения защиты нужны побеспокоиться.
Однако добраться до Гробовского не получилось.
— Иван Палыч! Доктор!
Резкий окрик заставил вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло к горлу. На миг почудилось: Сильвестр! Вышел из тьмы, с ножом, как в кошмаре, чтобы исполнить угрозу.
Доктор обернулся.
Но из темноты, тяжело дыша, появился кузнец Никодим. На руках — мальчонка. Без сознания.
— Иван Палыч, ради Христа, помоги! — выдохнул Никодим, подбегая. — Васеньке худо, помирает!
Доктор, спрыгнув с мотоцикла, почувствовал, как страх отступает, сменяясь привычной собранностью.
Он подбежал к кузнецу, фара высветила его сына: бледный, как снег, губы синюшные, глаза полузакрыты. Мальчик дышал часто, поверхностно, с хрипом, будто воздух застревал в груди.
— Что с ним? Рассказывай, быстро! — бросил Иван Палыч, понимая, что случилось что-то серьёзное.
И вдруг поймал себя на мысли — а ведь он впервые видит сына кузнеца. До этого мальчонка все время прятался дома, словно боясь его. А теперь вдруг встретились. Печально конечно, что так.
Никодим, задыхаясь от бега и страха, начал сбивчиво:
— Вечером всё ладно было, читали журнал с ним. Потом он даже в кузню зашел ко мне, смеялся ещё… Вдруг побелел, за грудь схватился, говорит: «Батя, дышать не могу!» Упал, задыхается, хрипит, как котёнок. Я его схватил, да к тебе сразу побежал! Иван Палыч, спаси, единственный он у меня!
Доктор взял парня за запястье. Пульс — нитевидный, слабый, кожа — холодная, влажная от пота. Плохой знак.
Доктор кивнул:
— В больницу, живо!
Заскочили в помещение, уложили парня в кровать. Мальчик был уже в сознании, но слаб, грудь вздымалась судорожно, хрипы слышались даже без дополнительных устройств. Иван Палыч скинул куртку, достал фонендоскоп из шкафа.
— Иван Палыч…
— Не сейчас! — отмахнулся от кузнеца доктор. Начал слушать.
Сердце Васи билось неровно, с глухими тонами, пульс скакал — то учащался, то пропадал.
— Головой не ударялся?
— Нет.
— Ничего не ел — трав, корешков, настоев?
— Нет.
— Кашель давно?
— Не так чтоб давно… да с осени, — ответил отец, морщась.
— С осени? Что ж ты раньше… Ладно, об этом потом. Сухой или с мокротой кашель?
— Да с мокротой. Иногда кровинка…
Врач нахмурился.
— Худеет?
— Тает… да ест плохо.
— Ночью потеет?
— Потеет, вся подушка мокрая. Иван Палыч, я не понимаю — к чему эти вопросы? Я не доктор, я в этом не разбираюсь, ты бы сам глянул.
— Никодим, я вопросы задаю, что понять картину полностью и исключить другие болезни.
Кузнец нахмурился, но ничего не сказал. Иван Палыч продолжил расспрос.
— Сколько ему полных лет?
— Двенадцатый пошёл.
— Что было первым — кашель, слабость, температура?
— Кашель.
— Мать его от чего умерла?
Никодим вздрогнул, на лице сразу же произошла резкая смена эмоций.
— Иван Палыч, это еще зачем?! — ледяным тоном спросил он.
— Никодим Ерофеевич, пытаюсь понять — наследственное ли заболевание? Никого не хочу обидеть, но эта информация важная. Скажи.
— Тоже грудь, — буркнул тот. — Слабость, кашель были. Не вынесла.
Доктор вновь принялся прослушивать пульс и сердцебиение.
«Какой же странный пульс… неровный, с перебоями. Аритмия?»
— А на сердце раньше жаловался?
Кузнец неопределенно кивнул. Мальчик закашлялся, начал хрипеть.
— Никодим, держи его полусидя! — скомандовал Иван Палыч, роясь в аптечке. — Не давай лежать, хуже будет!
Кузнец, побледнев, приподнял сына, подложив под спину одеяло.
Вася, задыхаясь, шептал:
— Батя… больно…
Никодим, стиснув зубы, погладил его по голове.
— Терпи, сынок, доктор спасёт.
Иван Палыч, достав ампулу морфина, наполнил шприц.
«Успокоит, снимет панику, облегчит дыхание», — прикинул он.
Вколов дозу в плечо мальчика, достал пузырёк с нитроглицерином — таблетку под язык, чтобы расширить сосуды и разгрузить сердце. Сейчас главное — выиграть время, не дать отёку задушить мальчика.
Доктор приоткрыл окно, впуская морозный воздух, чтобы облегчить дыхание, и велел Никодиму:
— Дыши с ним, медленно, в такт! Показывай, как надо.
Кузнец, не отрывая глаз от сына, кивнул. Иван Палыч заметил, как Вася начал дышать чуть ровнее, но синюшность осталась.
«Морфин сработал, но надолго ли?» — подумал он.
— Вася, слышишь меня? — тихо спросил доктор.
Мальчик слабо кивнул.
— Покажи рукой где болит?
Вася потянулся к сердцу.
— Дышать тяжело?
Парень кивнул.
— Бывает, что сердце сильно стучит? В груди как молот?
Мальчик кивнул.
— Да… бывает.
— Губы синели? Ноги отекали?
Кузнец, побледнев, пробормотал:
— Губы… да, синели. Ноги — не смотрел… Иван Палыч, у него с детства так. Я к врачам водил, которые еще до тебя. А они… ничего, говорят, нельзя сделать. А ведь и не пробовали, понимаешь? Поэтому он и дома все время сидит — сам же видел. Ноги слабые у него, да и сам телом слаб. Я одно время говорил ему, чтобы ходил, чтобы силы появлялись. А он пройдет пять метров — и тяжело ему уже. Вижу, что мучается, не стал его заставлять. Вот он и сидит весь день дома.
Иван Палыч, записывая в уме анамнез, взглянул на мальчика. Синюшность губ, бледность, одышка — всё указывало на сердце.
И вновь принялся прослушивать грудь фонендоскопом — долго, пристально.
Тоны сердца были глухими, как удары в подушку, а между ними — резкий шум, будто ветер в щели.
«Систолический, — отметил доктор. — Клапан сужен, кровь еле проходит».
Аритмия подтверждалась.
Отложив фонендоскоп, Иван Палыч простучал грудь пациента пальцами. Глухой звук слева, за пределами нормы, намекал на расширение сердца. Справа, у рёбер, перкуссия дала звонкий оттенок — плевра чиста, но это слабое утешение.