Чтение онлайн

– До некоторой степени ваша судьба повторяет историю Альфреда Нобеля, так же тяготившегося случайным изобретением динамита.

Очень символично было получить его премию именно в качестве борца за мир.

– Судьба моя оказалась крупнее, чем моя личность. Я лишь старался быть на уровне собственной судьбы.

– Своей деятельностью вы почти в одиночку остановили тоталитарный строй. Это настоящее чудо. Я все же считаю это победой личности.

– Тоталитарный режим покачнулся сам, я тогда жил в городе Горьком под пристальным наблюдением и при всем желании не мог повлиять на ход событий. Я просто верил, что однажды обязательно увижу «человеческое лицо общества», и не ошибся.

– И все это время только надежда на лучшее придавала вам силы?

– Конечно. Ведь без надежды жизнь лишена смысла.

– Спасибо вам, Андрей Сахаров, вы преподали замечательный урок сомнения, как своему поколению, так и потомкам.

Доктор Рейтенбах снимал небольшую квартиру на первом этаже в тихом районе.

В назначенный час он распахнул дверь с телефонной трубкой в руке, говоря по-немецки, скорее всего, обсуждал с соперником шахматную партию. Разговор он сразу же закончил, но продолжал озадаченно поглядывать на доску перед собой. Боится, что без его неустанного контроля фигуры начнут самовольно перемещаться? Или смотреть на меня не хочет?

– Я не вовремя?

– Прошу прощения, – он кивнул на телефон, – это я не вовремя.

Он, наконец, убрал шахматы и сделал неопределенный широкий жест.

– Присаживайтесь, мисс. Хотите кофе?

– Терпеть не могу кофе. Вы хотели мне что-то рассказать?

– Я по-прежнему не хочу, чтобы вы считали Христиана врагом.

– Странно, что вас это тревожит, столько лет прошло, я ему не судья и не адвокат.

– Но вы журналист и собираете материал, как вы выразились «для назидательной передачи» о событиях, на которые я хотел бы пролить свет. К тому же я давно искал подобную возможность.

– И почему вы все это время молчали?

– Не было удачного случая. Хотя я однажды писал в Хайфу профессору Боннеру. Я нашел его через еврейское агентство.

– Мне об этом ничего не известно.

– Монтекки выслушал бы Капулетти с большей вероятностью, нежели Боннер-Ретенбаха. Профессор просто ответил, что ради своей дурацкой диссертации я не должен ворошить кости невинноубиенных, и дал понять, что вопрос закрыт.

– Он такой, – кивнула я.

– Так вы все-таки знакомы?

– Это мой дедушка.

– Я почему-то так и подумал.

– Итак, ваше желание исполнилось, я – Боннер, и я готова вас слушать.

– Это можно воспринимать, как начало примирения двух благородных домов?

– Пока нет, но мне нужен материал.

– И на том спасибо, – покорно согласился он и положил передо мной очень старую толстую тетрадь в кожаном переплете.

– После расстрела сына моей прабабке были переданы его личные вещи, среди которых оказался этот дневник, Христиан вел его с момента вступления в гитлерюгенд и до своего последнего дня. Она, скорее всего этого не читала, ей было не до этого – гибель сына, депортация венгерских немцев, тяжелые послевоенные дни, все это навсегда вышибло её из колеи. Но меня в свое время он просто спас.

– Спас?

– Я знаю, что родственников не выбирают, но с детства очень тяготился родством с фашистом. Дневник Христиана хранился в сейфе у отца, в принципе, это был типичный скелет в шкафу, на который в своё время ни у кого не поднялась рука, но и упоминать о нем в семье было не принято. Однако он настолько овладел моим сознанием, что лет в шестнадцать я все-таки собрался с духом, вытащил его и прочитал, иначе умер бы от аутосиннои. Я был готов ко всему, даже к тому, что мне станет еще тяжелее, лишь бы не находиться больше в неведении. Можно сказать, что после прочтения у меня с души упал огромный груз.

– Здесь по-немецки.

– Об этом я уже позаботился.

На столе появилась новенькая черная папка. Страницы дневника были скопированы на обычном ксероксе, и под каждой из них стоял английский перевод, вот ведь немецкая обстоятельность…

– Скажите, Клаус, зачем я вам? Если вы считаете, что эти записи настолько уникальны, то дневник можно опубликовать в качестве мемуарной литературы. Если это…

– Если это мне по карману?

Похоже, я оценивающе окинула интерьер, и он поймал этот взгляд.

– Я так не сказала.

– Тривиальные мемуары вряд ли кого-нибудь заинтересуют. Хотя это мне действительно доступно, я фрилансер – по приглашению читаю лекции и в университете Этвеша и в менее крупных, иногда пишу очерки в исторических изданиях. За это неплохо платят.

– Так он студент?

– Кто?

– Архивариус, который меня сдал.

– Ах, Жига, надеюсь, к нему нет претензий?

Я взяла со стола черную папку.

– Еще не знаю…

Здравствуй, дорогой дневник! Меня зовут Христиан Рейтенбах. Я немец! То есть я хочу сказать, что я истинный немец, и это подтвердили, теперь у меня есть удостоверение фольксдойче! Мне посчастливилось родиться на заре новой прекрасной эпохи, современником Великого Пророка Адольфа Гитлера и стать одним из его апостолов…

…Класс! В чувстве юмора доктору истории точно не откажешь…

…Сегодня я ощутил нечто, доселе невероятное, и сразу спешу рассказать. Моё прошение о вступлении в Фольксбунд удовлетворено, и я принят в качестве стажера. Когда я об этом услышал, я почувствовал какое-то внутреннее единение с Великой Германией. Это трудно описать, но потрясающе. Мой друг Ганс, похоже, чувствовал то же самое, мы посмотрели друг на друга и заулыбались от счастья.

Восторженный писк экзальтированного дурака, как я и предполагала. Да каждый второй немецкий офицер в то время вел такой дневник. Определенно, зря теряю время. Завтра надо поехать в университет Земмельвейс, может, посчастливится найти и застать в живых каких-нибудь подруг моей тетушки. Хотя и это, честно говоря, маловероятно…

Я разочарованно бросила папку на стол, тонкие листочки разлетелись в стороны, и я вздрогнула, потому что увидела маму. Только какую-то другую, не такую нарядную и уверенную. Да это же Агнеш! Действительно, сходство поразительное.

Наверное, Христиан однажды долго смотрел на неё, а потом нарисовал портрет по памяти и украдкой любовался. Так же как я любовалась Шломо…

Я аккуратно сложила листы обратно, а мурашки продолжали бегать по спине. Значит, он действительно любил её, нелюбимых не рисуют. И что потом?

Струсил и предал искреннее чувство? Погубил любимую?

Или тут что-то другое?

Хотя зачем я гадаю, ответ же передо мной.

Я пролистала несколько страниц восхваления великой Германии…

…Сегодня мы узнали о казни членов группы Белая Роза. Кажется, это студенты, распространявшие антифашистские листовки. Ганс назидательно сказал: «Так будет с каждым, кто посмеет усомниться в идеях фюрера». Удивительно, насколько Ганс сильнее меня духом. А меня как назло терзают недопустимые сомнения – а что же двигало этими людьми? Вдруг получится как однажды с Джордано Бруно – человека казнили, а он был прав. И вошел в историю. Я спросил у Ганса, что он об этом думает, конечно, очень осторожно спросил. Но оказывается, Ганс не знал, кто такой Джордано Бруно. Прямо так и сказал – «знать не знаю и итальяшками не интересуюсь!» – «Но ведь итальянцы наши друзья, основоположники фашизма». – «Что!? – закричал Ганс. – Немцы – вот основоположники фашизма!» Ганс, конечно, из бедной семьи и не получил хорошего образования, зато он настоящий бескомпромиссный фашист, у меня нет такого стержня.

Представляешь, дневник, Ганс только что спросил у меня, как правильно пишется – «навернека» или «наверника», вот бестолковый! Мы с Гансом решили в свободное время вести дневники для потомков. На эту идею меня натолкнуло прочтение «Михаэля», и Ганс с энтузиазмом поддержал моё предложение. Если уж мы стоим у истоков новой, прекрасной эпохи, то должны записывать всю правду, как она есть. Я допускаю, что спустя много лет не искушенные еврейским влиянием солдаты и офицеры Рейха будут гораздо сознательнее нас, но если кто либо из потомков прочитает этот дневник, надеюсь, он окажется снисходителен. И все же я должен предотвратить недоумение потомков от мне самому неприятного сарказма, но что делать, если Ганс и правда бывает временами на редкость смешон. Вообще-то я должен благодарить небеса, за то, что у меня такая замечательная семья. Мой отец, истинный ариец, человек высокообразованный и очень рассудительный, даже самые труднодоступные вещи после разговора с ним для меня всегда становились понятными. Я в такие минуты даже испытывал легкое недоумение – как же это я сам не понял… Мой дед со стороны мамы, истинный ариец, в юности писал стихи и среди друзей считался настоящим поэтом, он был на редкость красноречив, мама пошла в него. Об отце, например, она говорила: «Он умеет помещать хаотично разбросанные мысли в один удобный сосуд». Это он, действительно, умел! У него даже был свой собственный взгляд на наказания – когда я в чем-то был неправ, он не кричал и не хватался за орудия бичевания, а помогал мне найти ошибку во всей череде поступков и исправить её. Разумеется, я не мог всех их подвести и вырасти тугодумом. Книги доктора Геббельса я изучил без особого труда, но зато с особым пристрастием. Его сочинения потрясли меня! Вместе с Библией, «Майн Кампф» и «Так говорил Заратустра» я считаю их своими настольными книгами. Пристрастие в изучении чего-либо мне тоже привил мой отец, я хорошо запомнил этот разговор. Отец очень любил одну непонятную фразу – «из ложной посылки рождается неверный вывод». Я однажды попросил объяснить, и отец, как всегда «поместил хаотично разбросанные мысли в красивый сосуд». Он рассказал, что правильный вывод человек сделает, только тщательно взвесив и сопоставив все имеющиеся факты, а если он начнет принимать все на веру и делать поспешные выводы, то ничего хорошего из этого не выйдет. А потом отец улыбнулся и добавил «Всегда будь точен, ты же немец!» Наверное, отец уже тогда понимал превосходство немцев над остальными. Хотя он читал эти мерзкие еврейские книги и даже считал многие из них очень содержательными. Хотел бы я знать, что эти опасные сочинения содержали, если даже такой сознательный человек, как мой отец, угодил в их ловушку. Мы поистине счастливейшее поколение, ведь у нас есть доктор Геббельс, научивший нас гордости за свой великий народ. В принципе он поступил именно так, как учил меня отец. Он проделал очень кропотливую работу, чтобы докопаться до истины, чтобы донести её до молодежи. Например, он говорит: «Христос – первый по размаху противник евреев. Он объявил им войну. Поэтому еврейство убрало Его с дороги». А ведь так оно и было, Христос не мог быть евреем, он был их врагом, значит мы, христиане, тоже можем смело назвать евреев своими врагами. Как бы я хотел, чтобы отец смог прочитать труды доктора Геббельса. Он заслуживал это, как никто другой.