Чтение онлайн

Кстати, бюро путешествий уже выпустило красочную рекламу для туристов, приглашая их приехать на айнский медвежий праздник, который длится несколько дней.

Может быть, и нашему Мите посчастливится присутствовать на этом празднике: его лесовозу предстоит новый рейс на Хоккайдо.

РЯДОМ С ЛЕГЕНДОЙ

1

Приехать в Иман и не зайти к герою моей повести "Быль о женьшене" Никите Ивановичу было бы непростительно, и я отправился к бригадиру корневщиков. Разыскивать его дом долго не пришлось, когда-то я жил там целую неделю. Наверно, подумал я, встречу совсем уже немощного старика, давно расставшегося с тайгой, где он провел чуть ли не всю свою жизнь.

– Да вы посильнее толкните, - раздался за дверью грубоватый женский голос, когда она у меня с первого толчка не подалась, и тот же голос стал кому-то выговаривать: - Подтесал бы маленько, сколько ни прошу.

Я толкнул посильнее, и новая, из свежих сосновых досок дверь со скрипом отворилась, и я очутился в довольно Просторной, недавно побеленной кухне.

– А вы к кому будете?
– спросила полная женщина, отставив ухват, которым собиралась поставить в пылающую русскую печь чугунок с картошкой.

– Здравствуйте, Анфиса Трифоновна!

Она посмотрела на меня исподлобья, вспоминая, откуда я ее знаю, и вдруг всплеснула руками:

– Господи боже ты мой, вот не ждали-то!
– И крикнула мужу: - Ну-ка вылазь, отец, из своей конуры-то да встреть гостя милого.

В меховых тапочках на босу ногу, в сатиновой сорочке, которую не успел заправить в брюки, с поднятыми на лоб старомодными очками в железной оправе и раскрытой газетой в руке, из комнаты показался Никита Иванович.

Он-то сразу меня узнал.

– Сколько лет, сколько зим, паря!
– произнес он, протягивая руку. Вот уж не ждали, ну проходи, чай, устал с дороги?

Я рассказал ему, как попал в Иман и где остановился.

– А разве у нас места нет? Хата велика, а людей-то всего - мы со старухой.

– Так уж вышло, Никита Иванович, не обижайтесь!

– Ладно, раз пришел, - уступил он.

И вот я снова в доме, где в свое время Никита Иванович приютил меня перед нашим походом в тайгу за женьшенем. Ничего здесь, кажется, не изменилось. На том же месте стоит широкий, слишком массивный стол, выскобленный до белизны ножом, те же вдоль стен в дубовых пузатых бочатах фикусы, поднявшиеся уже до потолка, погустевшие герани на подоконниках, будто за эти годы никто их не сдвигал с места.

Ну а сам Никита Иванович?

На его худощавом, чисто выбритом лице прибавилось морщин, да глаза стали потусклее и спрятались глубже в седых мохнатых бровях. А когда мы сели за стол и Никита Иванович накрыл руками газету, я заметил, как они мелко вздрагивают.

– Ну, рассказывай, паря, как жил, что творил се годы?

– Все езжу, Никита Иванович, на Сахалине побывал, на островах Курильских...

Я приготовился, что он начнет упрекать, что ни разу за эти годы - со времени нашего таежного похода прошло двадцать лет - не заглянул к нему в Иман. Но вместо этого старик сказал:

– Ну и хорошо, что далеко ездишь. В народе не зря говорят: пока ходишь - надо ездить!
– И все-таки нашел, чем упрекнуть: - Однако же творения свои забываешь присылать старику.
– И показал на этажерку, где среди других книжек стояло несколько изданий моей "Были о женьшене", я посылал их ему с дарственной надписью.
– Вот видишь, паря, храню.

– А вы, Никита Иванович, давно не ходите корневать?
– спросил я, хотя и так видно было, что долгие изнурительные походы ему не по силам.

– Куда мне, уже не могу...

– А Цыганков и Лемешко ходят?

– Они помоложе, изредка ходят, правда, не от Заготконторы, а сами по себе.

– Молодцы какие, тоже ведь люди в годах...

– В годах! А меня ревматизмой по весне ужасно гнет. Нынче так согнуло, думал, конец, да отлежался. Собираюсь в Чугуевку к свояку на пасеку пчелками лечиться.
– И засмеялся: - Только вряд ли они меня кусать-то будут, во мне никакого нектару не стало.

Я вначале уже говорил, что нашему бригадиру, когда мы шли с ним в тайгу, перевалило за седьмой десяток, значит, нынче ему за девяносто, но не дашь ему столько, так еще выглядит бодро. Да и память сохранилась у него удивительно.

Он стал вспоминать такие подробности нашего похода за женьшенем, которые я давно забыл.

– А помнишь, паря, как я у тебя клеща из шеи выковыривал? Дело хотя и прошлое, а я-то подумал, что поразил он тебя, и в душе пожалел, что взял тебя с собой на смертушку.

– Значит, не поразил, раз вот уже двадцать лет по белу свету ношусь!

– Выходит, не успел... А помнишь, встретили мы в тайге корневщика Ферапонтова, думали, от простуды занемог, а оказалось - от клеща. А ведь таежник был дай бог каждому, тигров отлавливал, а от мелкой твари погиб, не про нас будь сказано.
– И, сняв с полки экземпляр "Были о женьшене", переменил разговор: - Ну а все остальное в твоей книжке есть, вспоминать не буду.

– А как, по-вашему, Никита Иванович, все правильно я в ней про женьшень написал?

Он вскинул на меня глаза из-под седых бровей, коротко подумал и сказал:

– Если бы все как есть правильно, мне бы твою книжку читать неинтересно было. В том-то и суть, паря, что ты своими глазами на наше буднее дело посмотрел, со стороны как бы...

– Ну почему же, Никита Иванович, со стороны, я ведь, помните, у одного костра с вами спал, из одного котелка ушицу хлебал, из вашего кисета табак курил. Где же тут со стороны?

– Вот уж и обиделся, паря, - сказал он с улыбкой.
– А по моему разумению, чтобы книжку сотворить, надо именно своим собственным взором, со стороны как бы на предмет взглянуть, а иначе какой же ты творец, ежели увидишь поле - и скажешь "поле"! Ведь я так думаю: другой человек по сему полю пройдет - ничего особенного не заметит, а творец, живописец, скажем, это же самое поле так на свой холст кинет, что залюбуешься!
– И крикнул жене: - Анфиса Трифоновна, а ведь у нас гость.

– А я будто и забыла, - обиженно ответила из кухни хозяйка, погромыхивая посудой.
– А вы еще мал-маля побеседуйте, пока тут у меня поспеет.

Минут через двадцать она принесла яичницу с домашней колбасой, пирожки с ливером и разной другой снеди. Появилась бутылка медовушки, вся в капельках влаги, видно только что из подпола.

– А мне, Анфисьюшка, моей стариковской настоечки дай, - попросил Никита Иванович.

Она взяла с подоконника графин с густой, цвета темного янтаря настойкой, в котором, покачиваясь, стоял похожий на крохотного человечка "корень жизни".